Книга Унесенные морем, страница 137 – Бет О'Лири

Открываю рот и тут же закрываю его. Меня словно в грудь ударили.

— Я не пытаюсь занять твое место – вот что я хочу сказать. И никогда не пытался. И когда Пенни попросила тебя съехать, это было реально… ну, она сама тебе расскажет.

Проследив за его взглядом, я вижу Пенни, застывшую на пороге кухни с двумя мисочками мороженого в руках. Взгляд ее широко распахнутых глаз полон горечи. Она не хочет вести этот разговор. Подозреваю, она избегала его все эти дни. Знаю, ей тошно оттого, что она причинила мне боль; я знаю, она чувствует себя виноватой; я знаю, она бы хотела отмотать все обратно – ей это свойственно, когда она вспылит или наговорит чего-то сгоряча. А еще я знаю, что она ненавидит просить прощения, – не потому что не сожалеет о содеянном, а просто не выносит чувства стыда. Она лучше будет жить со своей ошибкой, чем признает, что совершила ее.

— Все нормально, – говорю я, прежде чем она успевает раскрыть рот, – я знаю, ты пыталась…

— Я пыталась дать тебе свободу, Лекси, – произносит она, и с ее ресниц капает слеза. Она устремляется к кофейному столику, быстро ставит туда мороженое и тут же намеревается вернуться на кухню, за третьей порцией.

— Я сам схожу, – предлагает Райан, поднимаясь с места и придерживая ее за руку. – А ты поговори с Лекси.

Пенни медленно поворачивается ко мне лицом. Я подтягиваю колени, освобождая ей место на нашем любимом небесно-голубом диване, продавленном в правильных местах. Не произнося ни слова, указываю взглядом на пустое место. Шаркая ногами, она подходит к дивану и садится.

— Я ужасная, – шепчет она. – Я ужасный друг. Это я виновата, что ты потерялась в море. Это все случилось по моей вине.

— Что? – Я сажусь прямо, отрывая от груди подушку, которую обнимаю в минуты жалости к себе. – Ты о чем вообще?

— Если бы я не попросила тебя съехать… Или если бы созналась, что продала плавучий дом, чтобы ты знала, что в нем нельзя переночевать…

— Пенни. Это был мой выбор – поехать туда, не спросив тебя. Сама виновата. И это я привязала чертову лодку к самой себе.

Она смотрит на меня все с тем же отчаянием в широко распахнутых глазах.

— Что, правда? – спрашивает она. – Но Лекс, это же, блин, так глупо!

Я прыскаю со смеху. Я смеюсь впервые за четыре дня. Если бы кто-то сказал две недели назад, что я перестану смеяться, когда сойду с лодки, я бы ни за что в это не поверила.

— Знаю, – соглашаюсь я, расправляя плед так, чтобы укрыть и ее ноги тоже. – А почему ты ее продала? Почему продала «Веселую соню»?

Пожевав щеку, она отвечает:

— Этот парень нашел меня в сети и предложил купить ее у меня. Иезекииль, – поясняет она, слегка краснея. – Конечно, я понятия не имела, кто он, да и он, наверное, не знал, кто я. Но, как бы то ни было, он предложил за нее намного больше, чем она стоила. И с этой лодкой был сплошной геморрой – обслуживающая компания постоянно присылала счета за какие-то работы: то лаком надо покрасить, то дыры залатать, то в док съездить…

— И я им за это благодарна – с жаром говорю я.

— Но я просто думала… ох, ладно, чего уж там. Я не рассказала тебе, потому что мы обсуждали, что когда-нибудь она будет принадлежать Мэй. Я чувствовала себя ужасной эгоисткой, но ты же знаешь, что я целую вечность мечтала снести перегородку и переделать кухню… – Ее глаза вновь наполняются слезами. – Видишь? Я ужасный друг.