Книга Унесенные морем, страница 119 – Бет О'Лири

Я сижу, скрючившись, на диване, сальные волосы собраны в пучок; растянутый ветром и долгой ноской полосатый джемпер, найденный на буровой, сползает с плеч, оголяя ключицы. Мне страшно, я устала – я просто живу, что-то делаю, существую. Сейчас я – самая что ни на есть настоящая.

Смотрю на Зика. Его волосы стали гуще от соли и грязи, щетина превратилась в бороду, а полные надежды глаза приобрели мягкий янтарный оттенок. Волны жадно облизывают окна, но на мгновение мне становится на это наплевать.

— Черт возьми, я так сильно тебя люблю, – вырывается у меня.

Лодку нещадно трясет, и приходится вцепиться в спинку дивана, чтобы не упасть. На миг я вспоминаю, о какой романтике мечтала в детстве: нацепив на голову наволочку, представляла себе день свадьбы, счастливый финал. А потом думаю о романтике, что выпала мне: грязной, непричесанной, неприкрытой, пронизанной опасностью и безумием. Если нам суждено погибнуть на этой лодке, я умру, зная, что мне выпала такая любовь, какую не могла себе представить в самых смелых мечтах.

— Иди сюда, – Зик говорит так тихо, что слова едва различимы за шумом дождя и грохотом шкафчиков.

Я неуверенно слезаю с дивана. Он делает два шага навстречу, берет меня в охапку и целует, жадно и отчаянно, пока ветер так же яростно пытается прорваться к нам в окна.

Лодка встает на дыбы, и мы теряем равновесие; я врезаюсь спиной в стену, но мы продолжаем целоваться, не размыкая объятий.

Мы быстро раздеваемся, срывая с себя одежду. Я дрожу от паники и желания. Не покидает чувство, что все происходит в последний раз, что конец близок. Все ощущения обострены. Он нужен мне как никогда, и, если бы пришлось назвать это одним словом, я бы выбрала «горе».

— Как все-таки жаль, – сдавлено говорю я. – Как же жаль будет умереть сейчас. Я-то думала, что уплыть с платформы – это смелый шаг.

Он тянет меня за собой на пол.

— Я люблю тебя, – повторяет он хрипло, почти без эмоций, пока мы стягиваем штаны, водя холодными руками по теплой коже. – Даже не смей думать о смерти.

Мы не ждем. Я уже готова, вся дрожу от желания, несмотря на пронизывающий страх. Знаю наверняка: если что и убьет сейчас, так это отсутствие контакта с Зиком.

Когда он просовывает руку между нами, лодка так сильно задирает нос, что кажется, нам конец. Нас прижимает к стене ванной, наши тела сливаются, и в ту бесконечную секунду, когда лодка решает, опрокинуться ли в море или выровняться, Зик с нажимом входит в меня. В его глазах – такая непримиримость, словно он отрицает все происходящее: «Есть только мы, и больше ничего».

Я прижимаюсь к нему. Чувствую столько всего: его крепкое тело, ужас на краю пропасти, резкие удары моего сердца о его грудь. Не знаю, сколько длится это – две секунды, а может, десять, – но такой живой я себя не чувствовала никогда. Будто только что проснулась ото сна, а на самом деле лишь это и есть жизнь – краткий и огненно-яркий миг.

Когда лодка возвращается в горизонтальное положение, она увлекает нас за собой. Мы врезаемся в кухонный шкафчик, я ударяюсь локтем об угол, хотя чувствую, как Зик подставляет себя под удар, чтобы смягчить его для меня. Мы не размыкаем объятий. Я плачу навзрыд. Слышу, как позади что-то разбивается – возможно, оконное стекло. Мне плевать. У меня есть он, наши тела переплетены. Мы стали частью лодки, прижимаемся обнаженной кожей к изгибающимся, скрипящим доскам ее пола.