Книга Любовь под наркозом, страница 43 – Екатерина Ромеро

— Каких? Покажите.

— Моих. Вот. Я это для крепкого сна принимаю, но вы не думайте, только по четвертинке.

Быстро беру пузырек. Черт возьми. Сильные.

— Сколько таблеток было там?

— Почти полный был.

Высыпаю на ладонь пилюли. Меньше половины нет. Дура, что наделала!

— Наташа, капельницу давай и отдельную палату готовь. Бегом!

Подхватываю Лялю на руки, к себе прижимая. Не двигается. Как мертвая. Блядь. Она и будет мертвой, если ничего не сделать. Какого хрена она вообще это сделала? Черт возьми.

Несу куколку в отдельную одиночную палату. Не хочу лишних глаз, да и хорошо, что такое место есть.

Укладываю ее на кровать. Девочка все еще без сознания.

Следующие два часа провожу детоксикацию и вывожу таблетки из ее организма. Там не столько передоз был, сколько последствия.

Давление у ромашки упало до критической отметки. Она и так была слабой, а тут и вовсе организму такая доза лошадиная.

Сжимаю зубы. Я обязан сообщить об инциденте, и я прекрасно знаю, что ее ждет теперь. Черт.

Наташа мельтешит рядом, помогает.

— Кирилл Александрович, когда Климнюку звонить будем?

— Подожди. Я сам разберусь.

— Ну так он же должен…

— Я сказал, не лезь! Я сам кому надо сообщу.

Вижу, как недовольно кривится Наташа, но она не сдаст, иначе вылетит отсюда уже завтра с песней.

В палате полутьма.

Подключаю ромашку к монитору. Хочу убедиться, что сердце ее нормально работает. Ну, давай же. Просыпайся.

Девочка спит. Два часа точно.

Я сижу напротив. Уходить не хочу.

Лично хочу ей башку открутить за то, что наделала.

Только среди ночи слышу слабый голос. Проснулась наконец-то.

* * *

— Где я?

— В больнице.

Едва сдерживаю себя, чтобы не сорваться. Я реаниматолог, а не психолог. Мне насрать на всякие там чувства. Мне нужно, чтобы мой пациент дышал. Все.

— Кирилл Александрович, это вы?

— Да. Не вставай. Лежи уже.

Смотрю на нее. Уставшая, перепуганная. Губы бледные. Дите дитем.

Девочка замечает капельницу в руке и дергается.

— Зачем? Зачем капельница?

— А ты как думаешь? Тихо. Ляль, перестань дергаться! Ты таблеток наелась. Выводим это из тебя.

Виновато опускает глаза. Реветь начинает почему-то.

Делаю глубокий выдох. Только этого еще не хватало.

— Перестань, не то вколю успокоительное.

Тут же подбирается вся. Слезы рукой вытирает.

— Не надо. Не надо успокоительное.

Устало провожу руками по лицу. Сажусь рядом с ней на стул.

Смотрю на эту балерину и одного понять не могу: что происходит в ее голове?

— Зачем ты сделала это?

Молчит. Глаза опускает. Плачет она, вот только ни единого звука не издает.

— Или ты мне скажешь, или завтра будешь объяснять Климнюку сама.

Всхлипывает. Да что ж такое!

Что-то щемит внутри. Болит, хотя болеть вовсе не должно.

Она пациентка моя. Никто. Просто девочка с явным нервным срывом и потенциальная клиентка для неврологического отделения уже.

— Балет, – говорит так тихо, что я едва слышу.

— Что?

— Балет. Я больше никогда… никогда не смогу заниматься балетом. Сегодня Геннадий Петрович сказал после того, как снимки мои увидел.

Почему-то хочется закурить, но здесь точно нельзя. Да и при ней тоже.

— Мне жаль, но что, из-за этого надо умирать? Тебе не для кого жить?

Молчит. Отворачивается.

Дура. Слов просто нет.

Поднимаюсь, видя, что капельница докапала.

Вытаскиваю иглу.