Книга Любовь под наркозом, страница 40 – Екатерина Ромеро

После того позора с Кириллом Александровичем я не вижу его несколько дней. Не знаю, куда он пропал, но и этой его Янины Змеевны тоже нигде нет.

В груди что-то больно колет, когда я слышу от перешептываний медсестер, что все это время они вместе проводят. Выходные взяли или что. Каждая медсестра свою байку рассказывает, и в итоге я просто перестаю их слушать. Мне больно почему-то.

Больно думать о том, что Кирилл Александрович действительно любит другую и всегда любил, а я… я вообще никто не для него, но так оно и есть.

Скоро уже месяц будет, как я в больнице лежу. Швы мне сняли, но наступать на ногу я все еще не могу, да и врач не разрешает. Сегодня только делала рентген и сейчас, сидя в палате, судорожно сжимаю снимки в руках, ожидая своего лечащего врача Геннадия Петровича. Жду его уже более часа, но его все нет, и я начинаю нервничать.

До вступительных экзаменов у меня совсем мало времени остается. Я не могу их пропустить. Никак не могу, а мне еще даже гипс не сняли.

Остается только молиться, что там уже все срослось и сейчас Геннадий Петрович разом развеет все мои страхи.

О, а вот и он заходит ко мне в палату.

— Как дела?

— Здравствуйте, Геннадий Петрович. Нормально.

Мой лечащий далеко не каждый день ко мне заходит, но, когда все же является, невольно вся сжимаюсь. От страха.

Этот пожилой мужчина мне почему-то отца напоминает, которого я не помню уже. Наверное, если бы помнила, он был бы таким же.

— Рентген сделала?

— Ага.

— Показывай, что там.

Дрожащими руками передаю врачу снимки своей ноги и мысленно скрещиваю пальчики. Ну когда уже, когда я вернусь на сцену…

Может, хоть тогда Кирилл Александрович выветрится из моей головы? Хотя тут вот не факт.

Все эти дни он снился мне. Каждую ночь, и наутро я просыпалась вся всполошенная, а еще… у меня трусики были мокрые после этих снов, в которых он… Ой, даже говорить не могу. Стыдно.

— Понятно.

Геннадий Петрович вертит на свету мои снимки и вглядывается в каждый уж слишком долго.

— Ну что там? Долго мне лангету эту еще таскать? Я уже устала от нее. Нога и так отваливается.

— Гипс снимем скоро. Через пару дней, думаю. Полежишь у нас еще неделю, и тогда на выписку.

Мысленно прикидываю. Это же тогда у меня всего дня три на подготовку останется. Максимум. Что я успею? Хоть минимально свою партию подтяну, а то, небось, уже и так всю форму растеряла.

— Хорошо. У меня экзамен как раз. За три дня я успею хоть немного подготовиться.

Поднимаюсь с кровати и беру костыли, но в этот момент Геннадий Петрович кладет снимки на кровать и смотрит на меня. Долго так смотрит. Недовольно.

— Какие три дня, какой экзамен, Ромашкина?

— Как какой? По балету. Я же Джульетту играть буду. Пьеса у нас. Шекспир. У меня главная роль.

Климнюк недовольно сдвигает брови, а после говорит то, от чего мое сердце останавливается:

— У тебя кость еще полностью не срослась, а связки не восстановить уже так, как были. Любая тяжелая нагрузка может повлечь за собой вторичное повреждение, которое я уже не соберу, и инвалидность тогда тебе гарантирована.

— Нет, вы что. Нет, пожалуйста…

— С твоей травмой, Ромашкина, о балете придется забыть.

Руки мгновенно немеют, и я открываю рот, но не могу произнести ни слова.

Как забыть? Как это…Что он говорит?