Онлайн книга «Щань. Повесть»
|
…Из черноты показались сначала два маленьких глаза, а потом и вся рожица. Глазки пуговичками, ротик ниточкой. Ни носа, ни ушей, ни бровей, ни подбородка. Обнажило острые зубы, треугольно растянуло рот на полморды. А потом убралось в глубь черноты. Закрылся рот. Закрылись глаза. Глубокий, порывистый вдох. Она перевернулась на другой бок и засопела. Да, в той родниковой воде точно что-то было. А потом родился Егорушка. А потом он заболел – и холодная, чужая ярость хлынула наружу. То, что жило в глубине черноты, подавило, пожрало последние остатки человеческого. Он очнулся в полумраке, в холоде. Увидел облупившийся, взбухший местами оргалит потолка. Слушал, как с жирным бульканьем капли плюхаются в лужицу. ПЛЮХ – БУЛЬК ПЛЮХ – БУЛЬК ПЛЮХ – БУЛЬК Долго не мог вспомнить, где находится. Словно со дна ночного кошмара протянулась рука, крепко ухватила запястье и не собирается отпускать, хоть глаза уже и открылись. Он поднялся. Его сильно мутило, как с похмелья. Голова чугунная. Фрагмент за фрагментом складывалась мозаика последних воспоминаний. Похлёбка, отвар зверобоя, разговор со стариком. Куда ушёл старик? Сказал, покормить коз. До сих пор не вернулся, что ль? Или вернулся, но не стал будить гостя? Прохор поёжился. Почему так зябко? Неужто печка, совсем недавно натопленная, успела так быстро остыть? Полумрак. Прохор пошарил взглядом по стенам, отыскал белый квадратик выключателя у входа на кухню. Подошёл, щёлкнул. Раз. Другой. Третий. Свет не загорался. Наверное, тот самый случай, о котором говорил Борис Палыч: провода где-то оборвались. Надо поговорить с хозяином, попросить разрешения остаться на ночлег. Он открыл дверь, что вела в жилую комнату. Встал на пороге. Протёр глаза. Запустение. Кромешное многолетнее запустение. Как будто лет десять уже не живут. Диван распотрошили мыши. Проворные мыши. Мышиные какашки повсюду – в клочьях ватного наполнителя, на полу. Обои отсырели, покрылись плесенью, отстали от стен. В верхнем углу в стене прореха, сквозь неё завывает ветер. Грязное окно закрыто серым от пыли тюлем. Прохор отодвинул занавеску. Она рассы́палась в руке, пыльные хлопья закружились в воздухе, осели на пол. За окном сад – запустелый, заросший паразитным клёном с неопрятными гроздьями семян-крылаток. В комнате посветлело. Что тут? Комод. Хрустя подошвами по замусоренному полу, он подошёл к взбухшему от сырости комоду. На стене висел чёрно-белый овальный портрет молодой пары. Сороковые годы, наверное. Потянул за две пластмассовые ручки верхнего ящика. Тяжело, со скрежетом и погромыхиванием, ящик выдвинулся. Кроме вездесущего мышиного дерьма, там были катушки ниток, какие-то захватанные мятые пакеты, очки с треснутым стеклом, пожелтелые бумажки. Одна, совсем ветхая, лежала развёрнутой. Небрежно оторванный по линейке бланк. Народный комиссариат внутренних дел СССР. Отдел Актов Гражданского Состояния. Свидетельство о браке №… Гр. Горбатов Семён Артемьевич. Гр-ка Чижикова Клавдия Матвеевна. 1945 год. Прохора встретил здесь никакой не Борис Палыч, а Семён Артемьевич. Горбатов. Которого хоронили. И который якобы читал текст по радио. Только тут, в доме, он выглядел много старше, чем в гробу, – вот Прохор его и не узнал. Никаких выводов в голове не складывалось. Лишь жгло желание поскорей убраться из этой глуши. Он чувствовал себя мухой, увязшей в липком повидле. Барахтаешься-барахтаешься и никак не выбарахтаешься. |