Книга 1994. Русский роман ужасов, страница 88 – Алекс Лоренц

И издавал какие-то странные звуки. Словно густая-прегустая овсяная каша бурлила в кастрюле на горящей конфорке. Но никто этого не слышал: ведь куча находилась метрах в пятнадцати от асфальтированной площадки, где стояли люди. Услышал только проходивший мимо забора полноватый дяденька с бородкой и зонтиком-тростью. Он бросил осторожный косой взгляд на ходящую ходуном кипу листьев и прибавил шагу.

Думаете, это была большая собака?

Нет.

Медведь?

Опять не угадали.

Из кучи показалась волосатая грязная ручища, формой и размерами похожая на совковую лопату. Она принялась шарить в воздухе, словно что-то нащупывая. Поношенная легкая куртка синеватого оттенка. С пятнами не то масла, не то бензина. Может, машину чинил накануне, а может, по пьяни испачкался.

Потом показалась голова. Рот настежь. Глаза уплыли куда-то под мозг и еле виднеются. Из носа толстыми нитями тянется зеленая субстанция. Волосы свалялись. В них грязь, пыль, веточки, сухие листья. Одутловатые щеки трясутся, как желе на тарелке.

Он прерывистыми движениями вытряхивается из кучи. Встает во весь рост и крутится на одном месте. Не знает, куда податься. Он как будто ничего не видит. Или видит, но не понимает. И издает все те же звуки бурлящей овсяной каши. Они идут даже не из горла, а из желудка. Словно там в неравной битве с сивухой схватилась несвежая тяжелая пища. Холодец, мужественно простоявший на столе в душной кухне с полудня до семи вечера. Плюс залежалые маринованные огурчики. Сморщенные. Плюс прошлогодняя картошечка из подвала, разваренная до состояния киселя. Плюс подтухшая селедочка. И вся эта помойка бурлит и бродит в животе.

Рваной, дерганой походкой он двигается в сторону молочной очереди. Приближается, утробно урча и хрипя. Идет так, словно впереди ничего и никого нет.

Первой его замечает маленькая старушка в платке. Потом – пенсионер в пальто и шляпе. Потом – школьник третьего класса второй смены.

Молоко продолжает разливаться по бидонам и бутылкам через лейку. Бойко клацает половник.

— О господи! – произносит тетка в бигудях, округляя глаза.

— Расступитесь, пусть пройдет, – говорит усатый дядька.

И вот, он подходит к очереди, не сбавляя шага. В цепочке людей образуется брешь.

— Поразвелось наркоманов! – негодует все та же тетка в бигудях. Не столько из-за увиденного, сколько из-за того, что ей приходится отступить на шаг назад. Очередь-то должна вперед продвигаться, особенно когда стоишь в ней уже пятнадцать минут.

К свежему утреннему воздуху ранней осени примешивается смрадный душок. Сероводород. Тухлятина. Разложение.

Они-то думали, он просто пройдет сквозь брешь и отправится дальше, в никуда. Сквозь заборы и стены домов.

Но он остановился. Он стал новым звеном молочной цепочки. Вот только молоко ему не было нужно.

Он взглянул своими желтовато-серыми белками на женщину в бигудях.

Она застыла, словно превратилась в истукан.

Рот «наркомана» раскрылся еще шире. Он взревел. Взревел так, что с берез облетели оставшиеся листья, а бродячие собаки и коты попрятались в подвалы, поджав уши. У стариков стало больше седых волос на голове.

Тетке в бигудях в лицо полетели тухлые ошметки. Несколько кусочков прилипло к стеклам очков.

«Наркоман» не дышал. Он просто стоял, пошатываясь взад-вперед. Смотрел своими белками женщине в глаза. А она смотрела в эти самые белки. Ее напомаженный рот перекосился от ужаса.