Книга Люди и звери, страница 89 – Александр Трусов

Я плохо помню, о чем еще говорили на том совещании. По-моему, именно тогда представили кого-то, кто должен был занять место Смолина. К тому времени меня уже перестали интересовать такие подробности. Не хочу сказать, что я на самом деле что-то предчувствовал (куда мне было до экстрасенсов с телевидения!), но с некоторых пор где-то глубоко у меня внутри поселился необъяснимый, безотчетный страх. Неизвестно отчего, но я боялся наступления каждого нового дня, как будто чувствовал, что каждый из них на двадцать четыре часа приближает меня к смерти. Ничего я на самом деле не знал. Ни тогда, ни сейчас.

Совещание закончилось минут через сорок. Я не стал вставать, когда все задвигали стульями и направились к выходу, потому что прекрасно понимал, что наш разговор с шефом еще не закончен. Когда все вышли, я подошел к его столу и положил рядом с телефоном кожаный футляр.

— Я хочу отдать тебе эту вещь.

Он даже не стал брать кинжал в руки. Только смотрел на меня, закурив, долго и задумчиво, как будто видел впервые, после чего, раздавив сигарету своими крепкими пальцами в бронзовый пепельнице, снял очки и тихо спросил:

— Что это?

— Этим ножом пытались меня убить.

— Ты мог отдать его раньше.

— Да, они мне тоже так сказали. Тогда я еще не знал, что если не отдам его, то в наказание заберут жизнь человека. Жизнь ребенка.

— Этого не может быть.

— Они угрожали, что причинят зло дочери моей бывшей жены.

— Этого не может быть! – он повысил голос.

— Я бы на твоем месте не стал раздавать гарантии, за которые ты не в силах ответить.

С тяжелым вздохом он прикрыл ладонью глаза.

— Ты что-нибудь слышал о мучениях святого Гавриила Белостокского?

— Конечно, нет, – ответил он, не убирая от головы руки. – Зато я достаточно насмотрелся на мучения Александра Петербургского. С какой стати ты вдруг затеял весь этот цирк с пропавшими детьми?

— А что мне остается делать? Застрелиться, уволиться, перевестись на Камчатку? Или бороться, чтобы спасти свою дочь? – сгоряча я даже не заметил, как оговорился. Надеюсь, Бог когда-нибудь мне это простит.

— Ты действительно думаешь, что этим спасешь ее жизнь? – он посмотрел на меня с искренним удивлением. – О какой борьбе ты говоришь, родной? И кому? Если ты действительно веришь в свои мифы, хватай ее и увози к чертовой матери!

— Ты меня отпустишь?

Он долго смотрел на меня, прежде чем произнес одно-единственное слово:

— Смешно.

Мне было не смешно. Мне было страшно.

— Может, ты вернешь мне, наконец, табельное оружие?

Какое-то время он задумчиво изучал меня, после чего открыл сейф, но достал не пистолет, а прозрачную папку с какими-то документами.

— На! – он протянул папку мне. – Полюбопытствуй. На тебя поступил рапорт по факту избиения офицера милиции. Не хотел говорить при всех, но сейчас скажу. Ты временно отстранен, по крайней мере до тех пор, пока не закончится служебное расследование. Текущие дела передай своему заместителю.

Новость была неприятной, но я ждал, что произойдет нечто в этом роде. Ловко они меня прижали с этим лейтенантом.

— Он был чересчур болтлив.

— А ты?! – шеф неожиданно ударил ладонью по столу, и из подпрыгнувшей пепельницы разлетелись окурки. – Ты не болтаешь? Думаешь, я не знаю, в какой луже ты полощешь свой член?

Я догадывался, что рано или поздно о моем тесном общении с тележурналисткой Татьяной Волович станет известно. Возможно, Татьяна проболталась, когда согласовывала в правительстве репортаж о событиях на станции метро «Горьковская», о том, от кого именно она получила необходимую информацию. Впрочем, о моих встречах с ней знали и другие люди. Те, которые угрожали мне. Те, которые в качестве последнего предупреждения пригвоздили мертвую кошку к двери моей квартиры. Те, кто как никто другой были заинтересованы в том, чтобы меня отстранили от следствия.