Онлайн книга «Книга Фейшеса»
|
24 Сегодня я отказываюсь переписывать этот протокол начисто. Нет. Ради памяти дона Франсеска, упокой Господь его душу, нет. Я не хочу, чтобы в истории остались следы махинаций его брата и ядовитых уколов Турмеды, какая мерзость, а остальные только молчат, но это уже открытая схватка, боже мой, я не могу допустить такого, но мне даже рта не дают раскрыть, стоит мне на что-то намекнуть, как дон Жулиа тут же меня обрывает. Нет, сегодня я не буду писать протокол или напишу что-то вроде: собрались такие-то и такие-то, сегодня, в такой-то день, обсуждали вопросы управления фабрикой, и, если кто спросит, почему так, я скажу, что при таком гвалте ничего записать было невозможно, еще хорошо, что не надо зачитывать предыдущие протоколы, как заставлял дон Франсеск, упокой Господь его душу, а то бы нам пришлось краснеть за всю чушь, что тут говорят, дон Жулиа орет, мол, здесь решаю только я, а сеньор Энрик, у которого, похоже, душа еще чернее, чем у других родных, вдруг вылезает и говорит, тогда зачем мы вообще здесь совещаемся, а дон Жулиа ему, черт бы тебя побрал, до чего же он несдержан на язык, наш дон Жулиа, совсем не похож на брата, упокой Господь его душу. Мне кажется, сеньор Энрик хочет показать, что все мы на этих собраниях – пустое место, и будто невзначай обвиняет дядю в плохом управлении, я бы никогда не осмелился, хотя и согласен… А еще он пытался меня втянуть, мол, мы с ним не поддерживали эту идею с военным заказом, в недобрый час пришла дону Жулиа в голову такая мысль, будь она неладна; конечно, без дона Франсеска, упокой Господь его душу, мы уже катимся под гору, а этот хлыщ Турмеда все высказывал, не давая возразить: он против предложения фабрикантов выплатить зарплату за неделю забастовки, все на работу и как будто ничего и не было, а мне кажется, это вполне разумная идея, так вот, фанфарон Турмеда заявил, что все они трусы, а дон Жулиа твердит, мы не можем остаться одни, другие фабрики заплатят, а Турмеда и давай хвалиться, что не боится ничего, и до того расхрабрился, что мне пришлось ему напомнить, что забастовка была против войны, не против нас, а этот наглец рассмеялся мне прямо в лицо, никогда ему не прощу, и предложил составить предупреждение, что те, кто еще хоть раз не явится на работу, будут наказаны, и никаких выплат. Этот юноша дальше своего носа не видит: дай ему волю, мы за ним полезли бы прямо в пасть волку, и иногда я думаю, что он нарочно пытается все развалить, прости господи… и этот запах сырого пепла, горелого сукна и плесневелой ваты бьет в нос, его чуешь даже из кабинета, он не стихает, и все мы – Серра, Гавальда, дон Жулиа, я сам – все говорили о благоразумии, а Турмеда один кричал, что надо бить по башке, точь-в-точь как дон Жулиа несколько дней назад, похоже, он нарочно ему перечит, какой кошмар, бывают дни, когда я предпочел бы не вылезать из конторы, о да, а этот Турмеда без всякого повода ушел, не дождавшись конца заседания, он делает что хочет, как же все было иначе, когда жив был дон Франсеск, упокой Господь его душу. Нет-нет, я этот протокол перечеркну, не хочу, чтобы он вошел в историю, какой позор, я такого не допущу, вот. Точка. * * * Энрик знал, что напрасным спор не был, хотя таковым и казался: рано или поздно можно будет припомнить дядюшке очередной провал его шаткой политики. Надо работать на всех фронтах, а это требует терпения. Он покинул зал заседаний раньше других, так как хотел заглянуть в Клуб – вдруг там удастся встретить Алмелу или Пуйча, ведь ему многое предстояло подготовить. Атака требовала больших сил. Турмеда зашел домой, взял Солера: не являться же в Клуб пешком, тем более теперь, когда сменил старую двуколку на новенькую берлину[47]. И не дело приходить туда вспотевшим. |