Книга Иду на свет, страница 121 – Мария Акулова

Как сейчас он не хочет. А иначе она сейчас не может.

— Я не чудовище, я не считаю, что ты не имеешь права переживать о чем бы то ни было кроме наших с тобой отношений. Но Санта… Я не ощущаю, что они для тебя хоть что-то значат… Тебя даже тронуть нельзя…

Данила не столько укоряет, сколько констатирует, а Санту ранит больно. Бьет по совести. У них не было секса ни разу с тех пор, как она узнала о состоянии мамы. Сначала она ссылалась на больную голову, несуществующие месячные и ранние подъемы. Потом необходимость ссылаться на что-то пропала. Данила перестал даже пытаться.

Он за поцелуем тянулся — она уворачивалась.

Коснуться пытался — отпрыгивала.

Превратилась в один сплошной воспаленный нерв. Постоянно думала о том, что будет дальше с Леной. Не могла отвлечься. Ей-богу, не могла.

— Прости…

За это ей тоже стыдно. Тот самый стыд жжет невыносимо. А всё, что получается, это выдавить из себя искреннее извинение. Чтобы получить в ответ делающую невыносимо больно усмешку.

— Твое «прости» всё меняет. Ты права…

После же — комментарий, который заставляет зажмуриться, после чего — отвернуться к окну.

Вздохнуть, обнять себя руками. Разговор не получился. Она в этом виновата сама. Теперь ей только хуже, а Даниле ещё непонятней. Наверное, злее.

И расскажи о маме она вот сейчас — сделает больно. Макнет в дерьмо, хотя он не виноват, что думает так о ней — всю жизнь слишком загадочной.

— Дурацкая была идея…

Санта говорит то ли себе, то ли ему — неясно. Данила хмыкает.

— Не согласиться сложно.

После чего — будто добивает, будя симметричную злость уже в ней.

— А я тебе… Такая… Точно нужна, Данила? — вопрос задается негромко, но хлещет отлично. В этом Данила прав: она всегда умела по больному.

По нему и попала, а потом понимание расползлось по телу липким и противным чувством. Он не знает.

Это говорят глаза. Об этом молчит рот.

Он не знает, точно ли нужна. Он притомился…

— Езжай домой, Сант. Я закончу — приеду, договорим.

Данила вносит вполне рациональное предложение. Приходить в принципе оказалось глупейшей из идей. Но интуиция подсказывает, что дома вечером может получиться не лучше.

Это вызывает саркастичную улыбку уже у Санты.

— Ты мне тут сказать не дал. Что вечером изменится? Или вечером ты уже сам скажешь, а я послушаю?

— Это ты предложила свадьбу перенести. Не я.

Ответ Данилы прозвучал сухо и глухо. Он, как всегда, прав. Он не зря ест свой хлеб. Вывернуть слова против оппонента для хорошего адвоката — не проблема.

— Предложила. А сейчас думаю… — пауза была сделана, чтобы оставить возможность саму же себя тормознуть. Но не сегодня. — Может вообще к херам свадьбу? Мне не до неё.

Даже удовольствие доставило то, как Данила посмотрел. И под закрытыми веками, когда Санта развернулась, направилась к двери, часто моргая, тоже возникало его лицо.

«Ты бьешь людей наотмашь… Мне пора начинать тебя бояться, малыш».

Это чистая правда. Но парадокс в том, что вместе с людьми, наотмашь она бьет себя. Как тупая курица взрывает мосты, отрезая себе доступ к дому.

Пришла к нему за светом, в итоге же захлопнула дверь своими же руками, оставаясь сам на сам с кромешной темнотой.

И куда идти — неясно. Нельзя нести это маме. Нет смысла ждать вечернего разговора.

Ни в чем не виден смысл. И не хочется тоже ничего…