Онлайн книга «Иду на свет»
|
Его обвинительные вопросы бьют больно. Они пропитаны эгоизмом. «Там» — это по его версии в девичьей дурной башке. И пусть понятно, что в том, как пошел разговор, её вина, но это не спасает. Санта хлопает глазами и молчит. Во рту как горько. На душе гадко. Она неправа. Она затянула. Она начала не с того, но неужели первое, что лезет голову вроде как знающего её Данилы, только её тупость и какая-то идиотская блажь? Неужели в его голове она до сих пор просто девочка, которая только и способна, что беситься с жиру? Неужели он всё такой же посторонний, которому легче в сторону отойти, объяснив чужое поведение глупостью, чтобы не задело? — Ни в чем. Ладно… — Чтобы не вывалить всё это ему на голову, Санта отступает. В прямом и переносном. Делает шаг назад, захлопывается. Хочет выйти, спуститься на улицу. Бродить. Может, плакать. Просто отсюда подальше. Попытка номер один оказалась провальной. Её вина. Будет ли вторая — неясно. Но Данила не пускает. Поступает наоборот — делает шаг к ней, склоняется голову, щурится: — Нет. — Запрещает. — Давай сейчас. Пришла — говори. — У тебя работа… На её невнятное бормотание реагирует ожидаемо — игнорирует, сверля взглядом. Он-то говорит четко: «ты об этом не парилась, когда вламывалась». И отчасти он прав. Не парилась. — На сколько откладываем? Год? Два? Бесконечность? Пока что? Ты не надостигаешься в статусе Щетинской? Пока я не отьебусь от тебя со своими предложениями стать Черновой? — Материться не надо… Санта просит, Данила шумно выдыхает, снова отворачиваясь. Может и сам понимает, что не надо. Но его кроет. Это видно. Даже понятно, что не беспочвенно. — Я тебя люблю, Санта. Я в тебя по самое не хочу вляпался. — Когда он снова смотрит и говорит — его тон немного спокойней. Он пытается настроить себя на конструктив. Он говорит слова, от которых ей должно стать теплей. Которые могли бы её расслабить и сгладить их неудачный старт. — Ты это знаешь. Но ты мне не подсказываешь, что мне, блять, сделать, чтобы ты наконец успокоилась? Что мне сделать, чтобы нас не качало? Я же тоже человек. Я тоже устаю. Думаешь, получаю большое удовольствие осознавая, что ты отдаляешься? Вот такой высоты стену выставила, — мужская рука рассекла воздух выше его головы. — Толстую, мать твою, не пробьешь. Спрашиваю: что тебе надо? Молчишь. Глазами хлопаешь. Как я догадываться должен? Мне нужно работать как-то. А я не могу. Ты душу мне отморозила своим холодом. — Дань… Её вроде как примирительные обращения идут в задницу. Он мотает головой. Просит не «Данькать». — Что сделать, чтобы всегда было, как в Барсе? Скажи мне, что сделать? Задает вопрос, а потом следит, как головой мотает Санта. — Как в Барсе не будет… Шепчет, выталкивая звуки через сдавленное горло. Ей бесконечно нерационально стыдно за счастье, пережитое в Барсе. Оно навечно будто перечеркнуто мыслями о том, как в это же время маме было сложно. — А как будет, Сант? Как сейчас? Как сейчас я не хочу… Каждый новый вопрос Данилы — логичен. И каждый бесконечно ранит. Он замолкает и смотрит. Санта тоже. В его глазах — огромная досада. Ему, наверное, сложно было сказать то, что сказал. Но в них же — решительность. Потому что не бросил сгоряча, а долго думал. Всё то время, что она вела две параллельные жизни. А может просто жила обновленной — своей и маминой, оставив его на обочине. |