Книга Нерушимые обеты, страница 114 – Мария Акулова

— Не надейся. Ты раньше сдохнешь.

Каждая секунда приобретает особую ценность. Каждая может стоить жизни.

Наверное, то же чувствуют водители скорой, включая мигалку, чтобы успеть довезти.

Гавриле важно успеть доехать.

Перед глазами пляшут красные вспышки. Ему приходится бороться с собой же – кроет паникой и злостью. Сложно вести машину. Важно не въебаться ни во что по дороге к ней.

Понятно, что он не будет ни разговаривать, ни разбираться, ни прислушиваться. Красная линия давно перейдена. Надо было раньше. Надо было сразу. Надо было делать так, как советовал Костя.

Надо было. Он не сделал. И в происходящем сейчас виноват он.

Машина со скрипом шин въезжает во двор элитного ЖК, где проживают элитные твари. Гаврила успевает даже подумать, что наверняка ведь кто-то слышит, что происходит в одной из квартир, но всем похуй.

Закрыть уши, глаза и рот – главная тактика трусов. Убедить себя в непричастности и неспособности помочь, а значит отсутствии вины. Переждать, пока утихнут крики. Перекреститься и постараться побыстрее забыть, а то и поверить, что послышалось.

Чуть-чуть поноет совесть, конечно, когда из соседней квартиры вынесут плотный черный мешок, а дверь опечатают. Но быстро забудется. Скоро Новый год, Пасха, на морько ехать – есть, на что переключиться.

Гаврила умеет действовать деликатно. Вскрывать двери так, что не услышит никто, ни в жизни не догадается, что со скважиной "работали", но сегодня ему не до того.

Дверь в квартиру молодой семьи Дорониных вылетает на третьем ударе с ноги. Гаврила здесь никогда не был, но ориентируется по свету и звукам.

Глухие пинки, громкое дыхание и тихие маты.

Он всю дорогу готовил себя к тому, что открывшаяся картина будет ужасной. Уговаривал себя не сойти с ума, но видит… И конечно же сходит.

Поля лежит на полу, закрывая голову руками, пытаясь сгруппироваться и не давать себя хотя бы убить. О том, чтобы отбиваться, отползать или еще каким-то образом сопротивляться, и речь не идет.

Гаврила слепнет от злости – в прямом смысле.

Делает несколько шагов, хватает мужчину за плечо, разворачивает к себе лицом, успевает поймать и выражение абсолютной жестокой ненависти, и удивления.

Бьет подло – в солнечное сплетение.

Так, чтобы гнида согнулась. Сжимает шею сзади. Давит, не жалея, наклоняется сам и цедит сквозь зубы на ухо:

— Ты святое тронул. Сдохнешь теперь.

Давит сильнее и толкает вперед. Заставляя сначала бежать полусогнутым, заплетаясь в ногах, а потом врезаться в стену и сползать по ней со стоном.

Зрелище настолько мерзкое, что для описания не находится слов.

Полина шевелится, Гаврила приседает над ней, пытается руки отнять от головы…

— Тихо-тихо-тихо, – как-то находит в себе нежность, чтобы не пугать голосом, потому что она пока не понимает, что происходит. Всхлипывает и делает попытки сильнее прижать к голове руки. – Это я, малыш. Всё хорошо. Дай посмотреть, пожалуйста, – её лицо побито, на губе кровь, в глазах слезы, ресницы склеены, щеки мокрые. Её дрожь передается ему.

За это за все хочется тут и сейчас убить обидчика, но сначала Гаврила помогает Полине сесть.

— Где болит? Солнце, где? – он спрашивает, слыша шебаршение за спиной. Полина же будто язык проглотила. Прерывисто дышит, молчит, мотает головой.