Книга Нерушимые обеты, страница 107 – Мария Акулова

Там ни бугорка пока, ни движений никаких, даже Поля ничего не чувствует, он спрашивал. А всё равно кажется, что там сразу и источник жизни, и смысл её, и продолжение…

Поверх его руки ложится Полина. Он замирает на секунду – вдруг неприятно? Щекотно там? Вдруг хочет попросить убрать? Но нет. Она просто вместе хочет.

Вот они вместе и гладят.

А потом засыпают, так и не одевшись, шторы не задернув, под светом Любичевской яркой луны.

* * *

Гаврила просыпается, делая отчаянно глубокий вдох. Такой, что даже грудной клетке больно. Распахивает глаза, смотрит в потолок.

Рядом нет Полины. Их ребенка тоже уже нет. В спальне прохладно и противно пахнет идеальной новизной.

Ему мерещится скрип старой Любичевской лестницы, по которой уже никто и никогда не пройдется. И чьи это шаги – он не узнаёт.

Он впервые ночует в отстроенном с нуля отчем доме.

Но хочется сдохнуть, а жить – вообще нет.

Любичи – это родина. Это место силы, но и место слабости тоже. Сюда тянет, когда хорошо. Особенно сильно – когда пиздец как плохо.

Жизнь Гаврилы становится похожей на конвульсии пловца, ногу которого посреди реки свело судорогой. Нет ни шпильки, ни умения справиться самому. Остается только барахтаться, каким-то чужом оставаясь на поверхности воды, и себя же топя бесконечными брызгами от бестолковых шлепков, которые оказывается в широко открытом рту.

Наверное, в её письме было воплощено худшее, что может любимая женщина сказать не нужному ей любящему мужчине. Ребенок – хуже брака. Он сильнее привязывает.

Страшно думать, как он у них получился. Ещё страшнее навредить.

Гаврила – не ублюдок, он ребенку плохо не сделает. Он даже чужим, даже от ебаната, не пожертвует. Он даже может, наверное, принять, но его о принятии не просят.

Его привычно просят отъебаться, ссылаясь на какое-то обязательство всех и всегда побеждать.

Но чем он больше узнает об этом мире, тем меньше хочет быть к нему причастным. За него ответственным.

Чтобы подумать – едет домой, в Любичи.

У него здесь – новый дом. Он огромный, красивый, комфортных, обставленный дизайнерской мебелью и пахнущий чем-то пафосным от Зелински и Розен.

Сделанный точно таким, как заказывал Гаврила. А получившийся…Холодным и пустым. Не нужным никому. Даже Гавриле не нужным.

Он сейчас жалеет, что вообще затеялся. Раньше казалось, вот ремонт закончится – пойдет другая жизнь. Оказалось – правда другая, но идет она… Мягко говоря, не туда.

О прошлой ночи и вспоминать не хочется. Не спал толком. Мучился. Прислушивался. Понимал, что не услышит.

Его опять башкой окунало в воспоминания сего Полюшкой и ихребенком. А потом он просыпался и понимаю: нихуя у него своегонет.

Встав на рассвете, Гаврила спускается к речке. Ищет, за что бы уцепиться и где бы найти для себя ответы, выходы.

Но реке всё равно, что там он ищет. Она видела сотни и тысячи таких Гаврил – ни одним не пронялась.

Поплёскивает водицей и будто издевательски шепчет: хочешь топиться – топись, приму. А так… Вали с Богом.

И он валит. Туда, где близко к Богу.

Хочется себе такого же чуда, как случилось у Кости. Просто взаимной, спокойной любви. Неужели проклятье – всё же правда? Неужели ему никогда и ни за что это не заполучить?

Гаврила идет по родной деревне, хмуро кивая тем, кто его узнает, но больше смотря под ноги – на запылившиеся почти сразу ботинки.