Книга Преданная, страница 62 – Мария Акулова

Дальше же Тарнавский отталкивается от стены и снимает руку с моего бедра.

Я полупьяно слежу, как разворачивается, сжимает-разжимает кулак и отходит. Уже от своего стола оглядывается и по-холодному отчужденно кивает на дверь.

— Спать едь, помощница. Если пьяная — так и говори в следующий раз. Мне помощь нужна, а не проверять еще и после тебя.

Замечание жестоко опускает с небес на землю. Поправляю бретельку, киваю.

Разворачиваюсь и иду к двери, не оглядываясь.

В спину летит вроде как примирительное:

— Такси тебе закажу. Адрес скажи.

— Я сама. В состоянии. — Но щедрое предложение я не принимаю.

Юля

Выходные идут по одному месту.

В голове сумбур, а еще она полтора дня безбожно трещит.

Стыдно от мысли, что Тарнавский не так уж неправ: может быть я была пьянее, чем самой казалось. О том, как он перепроверял мое «творчество», все это время стараюсь не думать.

Как и о том, что произошло в кабинете с его позиции.

С моей… Оборвавшаяся магия, после которой осталось сожаление, обида, неловкость.

Он не вышел проводить до машины. Не спросил, добралась бы.

Я понимала, что ждать подобного — слишком самонадеянно, но и совсем отмахнуться не могу.

Зато я убедилась, что вокруг меня не сплошь слепцы. Очевидно, между нами с судьей Тарнавским химия. Но для него это — мелочь. Для меня — проклятье.

К сожалению, в отличие от забывшего обо мне Тарнавского, Смолин не забыл. Той же ночью пришлось отчитаться в переписке, что очередная операция провалена.

Недовольство «куратора» разбилось о мое перевозбуждение. Я сказала, что Тарнавский отправил меня, потому что была пьяная. Получила свое: «плохо, Юля. Старайся лучше».

Или что?

Напрямую мне еще не озвучили.

В понедельник я пришла на работу ровно к девяти. Волновалась, конечно. Понятия не имела, когда придет мой судья и как будет себя вести.

В итоге задрожала еще на знакомых шагах в коридоре. Дернутой вниз ручке. Он стремительно ворвался в пространство, которое я по-глупости считаю своим. Стряхнул зонт (на улице зарядил нехилый дождь), мазнул тяжелым взглядом.

Я получила свое:

— Доброе утро, Юля.

И, как бы, всё.

Уткнулась в экран, промямлила:

— Доброе, Вячеслав Евгеньевич. У вас сегодня три заседания…

— Я в курсе. — Перебил. Встретились взглядами. Я свой отвела. Он — нет.

Не хотела, чтобы читал обиду, а она прямо-таки пробилась.

Губы жгло. Кожу тоже.

Прикосновения впечатались невидимыми татуировками. Я терла их, терла, но смысл?

— Стороны обзвони. Переноси на следующую неделю. Времени сегодня нет.

У меня сердце ускорилось. Формально так делать нельзя: для переноса рассмотрения должны быть основания, но… По хмурому взгляду прочитала, что этот момент лучше не уточнять.

— Кого не устраивает — могут подать ходатайство о рассмотрении без присутствия сторон.

Я покивала, Тарнавский, дав распоряжения, ушел к себе к бесконечным томам материалов. С помощью я, конечно же, не лезла.

Весь день — на иголках. В ожидании, когда снова ворвется в мой маленький хрупкий мир.

Сходила к Марку. Обзвонила стороны. Трижды замерев следила, как смерч имени Тарнавского проносится мимо.

Сжатые губы, рваные движения и абсолютное игнорирование — более чем понятные маркеры, что лезть не надо.

И вроде бы ура: я добилась того, о чем мечтала, полный игнор не позволит исполнять задания Смолина, но на душе как-то… Не очень.