Книга Моя тюрчанка, страница 300 – Степан Сказин

Я даже не запомнил, как запер квартиру.

На улице ждала машина. Было уже темно. Микроавтобус стоял под фонарем, в оранжевом луче которого белыми мухами кружились снежники. Айболит сел в авто на переднее кресло рядом с водителем, а санитары протиснулись в салон, где устроили мою девочку на лежанке. В салон залез и я. Машина двинулась.

Санитары – все такие же невозмутимые роботы в режиме экономии энергии – сидели, держа ладони на коленях, не размыкая губ и даже не моргая. Я взял руку моей милой, прижал к груди и так и не отпускал. Мне стыдно было плакать перед санитарами, но непрошеные слезы текли и текли из глаз, сползали по щекам; слезы, докатившиеся до рта, я слизывал языком, и чувствовал вкус соли.

Я вытирал глаза рукавом и пристально вглядывался в нежное бледное личико любимой, как бы стараясь навсегда запечатлеть образ Ширин в своем сердце. Мозг, как на экране, показывал мне самые счастливые моменты нашей с милой любви.

Вот мы гуляем по лесопарку. Моя девочка резвится, как тонконогая козочка – и смеется, смеется своим неповторимым звонким родниковым смехом. Потом кормит уток, которые, гогоча, хлопая крыльями и обгоняя друг друга, налетают на хлебную крошку, брошенную моей милой… Мы в зоопарке: горящими глазами Ширин наблюдает за овцебыками. Те, хоть и кажутся заросшими шерстью неуклюжими ходячими глыбами, проявляют большую прыть, гоняясь друг за другом по вольеру… А на ведущей к палеонтологическому музею аллее мы любовались скульптурами, изображающими доисторических чудищ, эффектно смотревшимися на фоне бело-серого зимнего неба. Моя девочка надолго останавливалась перед каждой фигурой. От мамонта переходила к зубастому аллозавру или сжимающему каменный топор косматому неандертальцу. Агатовые глаза моей милой лучились чисто детским любопытством. Говорят: человек молод до тех пор, пока не разучился удивляться.

Много, много всего я припомнил. Как, например, мы играли в шахматы. Ширин сияла улыбкой, когда ставила мне шах, или выигрывала партию. Иногда даже ударяла в ладоши, довольная победой. О, я с удовольствием провалил бы сто партий подряд, лишь бы видеть ликование на личике моей восточной красавицы. А как внимательно и задумчиво смотрела милая, когда я вслух читал «Песни любви» Видьяпати, «Шахнаме» Фирдоуси или ассиро-вавилонский эпос о Гильгамеше!..

Картины наших с любимой совместных радостей проплывали мимо моего мысленного взгляда – и я не в силах был крепиться. Я плакал, плакал – уже не обращая внимания на истуканов-санитаров. Меня озноб прошибал при одном только допущении, что ни один из этих прекрасных моментов не повторится.

Ширин может умереть раньше, чем мы доедем до больницы. Или мою девочку таки запрут в «спецмедучрежедении», откуда единственный путь – депортация на родину. И при том, и при другом исходе – я потеряю мою милую. Со мной останутся только воспоминания, как осколки разбитого зеркала. Одинокий, жалкий, похожий на полураздавленного червя, буду я влачить серое существование, перебирая иногда эти стеклянные осколки. Но с годами воспоминания будут неизбежно тускнеть. Никому не нужный, бирюком бродя по лесопарку, я лишь смутно смогу представить, как по аллеям и по петляющим между деревьями тропинкам скакала моя хрупкая лань. Память человеческая – ненадежная штука. Образ возлюбленной будет все больше размываться. Я почувствую себя сказочным счастливчиком (возможно ли вообще счастье для ментального инвалида с разбитым сердцем?), если увижу Ширин во сне.