Книга Моя тюрчанка, страница 281 – Степан Сказин

Девочка же моя и в ошейнике безобразной петли оставалась красивой. Нежные губки лишь чуть-чуть были приоткрыты, как лепестки цветка. Ресницы опущены – в застывшие глаза не заглянешь. По-видимому, мой мозг, продуцирующий, как в горячке, химеры страшных снов – отказывался изобразить мою любимую в изуродованном виде.

Кошмар жег меня раскаленным добела железом. Иногда я просыпался от собственного вопля и, безумный, не понимающий, где нахожусь, пробегал взглядом по погруженной в темень комнате, улавливая размытые контуры тумбочки и шкафа, статуэтки Анубиса на стеллаже; при этом я не понимал, что это тумбочка, шкаф, статуэтка. Бывало, в такие моменты я вдруг чувствовал, что Ширин смотрит на меня. Мы сцепляли руки, как давние боевые товарищи, какие-нибудь мушкетеры. И падали головами на подушку. Ужасы на короткое время отступали.

Но, конечно, липкий кошмар возвращался вновь. Он забавлялся со мной, как бурлящий океан с бумажным корабликом. Я то проваливался вниз, то взлетал на гребне седой волны. И моя милая – вздыхающая, стонущая во сне – переживала, надо думать, что-то подобное. Так продолжалось до тех пор, пока на меня не упала тьма. Густая, как кисель, разом выключившая мое сознание. Вереница пугающих образов растаяла. А следом и я выпал из мира – исчез, как в омуте. Будто никогда и не рождался на свет. Я больше не ощущал мою девочку рядом со мной на постели. Не скулил. Не дрожал. Меня как будто просто не было.

Не знаю, сколько я так пролежал бессмысленной деревяшкой. В таком глубоком сне, похожем на смерть, теряешь чувство времени. Ты можешь проваляться несколько часов – а можешь незаметно впасть в летаргию; так, что пока ты спишь, у тебя отрастут усы и колючая борода. Но я все-таки открыл глаза. Первым, что я увидел был белый – кое-где, правда, в пятнах – потолок спальни. Сколько-то секунд я не понимал: где я?.. – кто я?.. Но кусочки моей личности и памяти складывались пазлами.

Я парень с шаткой психикой, влюбленный в приезжую девушку-тюрчанку, которая не может устроиться на работу, где бы продлили визу. Четырнадцатого февраля, в час ночи, мы с милой улеглись спать. Тогда виза уже не действовала. Сейчас в комнате не темнота, а серая полумгла. Ночь прошла: на дворе утро или вечер. «Ваш последний вечер!.. – шепнул мне издевательский внутренний голос. – Сегодня вы травитесь таблетками».

Холодок пробежал у меня по спине. Биение сердца ускорилось. Я повернул голову.

Полуодетая Ширин сидела, потупив взгляд, на краю кровати. Распущенные густые волосы моей девочки лились черным потоком.

— Ты проснулся?.. – спросила милая, не поднимая глаз.

— Ага… – выдавил я и тоже сел на постели.

— Ты готов?.. – голос Ширин прозвучал глухо. – Нам пора… умирать.

Эти слова были произнесены хоть и с длинными паузами, но вполне будничным тоном, как будто речь шла о том, что надо принять душ или поставить чайник; а оттого – и более пугающе. Я весь затрясся, как в ледяном ознобе. За последние дни я выдумал массу возражений против суицида, с помощью которых, как я был уверен, мне удастся уговорить мою милую жить. Но сейчас все мои «неодолимые» аргументы бестолково вертелись на языке, ни один мне не под силу было озвучить. Я только спросил, с трудом шевеля губами:

— А ты… готова?..