Онлайн книга «Моя тюрчанка»
|
Возможно, в Расее сменится президент. А новое «первое лицо» государства будет проводить более лояльную по отношению к мигрантам политику, а то и заключит с Западным Туркестаном договор об отмене виз. Или, допустим, правительство объявит миграционную амнистию, как это уже было один раз на памяти даже не самых пожилых людей. Или, наконец, я таки добьюсь восстановления моей дееспособности, официально вступлю в брак с Ширин и подарю юной жене половину квартиры. Супруга коренного расеянина, славянина, да еще собственница квадратных метров – моя девочка будет, как обтянутым слоновьей кожей щитом, защищена от наездов миграционной полиции, и получит право на приобретение расейского гражданства в упрощенном порядке. А за то, что какое-то недолгое время моя красавица все же проживет в статусе «нелегалки» – государство, можно надеяться, нас простит… Увы, увы!.. Я слишком хорошо понимал, что надежда на президента или правительство – это мираж. Какое дело высоким господам во фраках и сюртуках, да и столь же сиятельным леди в длинных шуршащих платьях – до нас, простых смертных?.. Наверное, даже бегемоту больше дела до рок-н-ролла. Да и вариант с возвращением моей дееспособности – тоже, если разобраться, призрачный. Переживания за Ширин, которой не удается найти работу, столкновения с Бахромами, Анфисами Васильевнами и прочими Савелиями Санычами – не лучшем образом отразились на моем психическом здоровье. А я еще и нейролептики глотать перестал. Глаз опытного мозгоправа сразу уловит: у этого парня с взлохмаченной шевелюрой и нервной походкой – явно целый ворох ментальных проблем. Так что возвращение в разряд «нормальных людей» мне не в обозримом будущем не светит. А главное: я на долгие месяцы запоздал со своими мечтами о спасении нас с Ширин. Завтра виза милой будет уже недействительна. За оставшиеся у нас до полуночи часы (господи боже, счет идет уже на часы!) не изберут нового – добренького – президента, правительство не соберется в увешенном флагами и гербами золотом зале для провозглашения миграционной амнистии, а я не успею поставить перед моим лечащим врачом вопрос о признании меня дееспособным. Я скрежетал зубами, учащенно моргал и зачем-то яростно теребил край покрывала. Меня переполняла ядовитая горечь, готовая излиться из моих глаз солеными слезами. Ширин заметила, что я «на грани». Став вдруг такой же обходительной и внимательной, как вчера – перевернулась со спины на живот, положила свою маленькую ладошку мне на грудь и сказала просто: — Любимый. Я с тобой. И сколько нежности было в этих нехитрых словах!.. Мне все равно хотелось плакать, но уже как обиженному ребенку, которого взяли на ручки и пожалели. Усилием воли я сдержался. Я не должен своими мужскими рыданиями (похожими, наверное, на рев небольшого медведя) расстраивать мою милую. Я чувствовал сейчас связующую нас тонкую нить. Да, ниточка тонкая, но так крепко нас соединяет!.. В этом единении – наше счастье. Лучше вдвоем жить в избушке на курьих ножках и хлебать баланду со сверчками, чем в гордом одиночестве завтракать французскими булочками, бутербродами с черной икрой и осетриной, на дворцовом балконе с видом на море. У меня мелькнула даже мысль, что вдвоем и умирать не так страшно. Настолько тронули меня слова Ширин: «Любимый. Я с тобой»… Мы прожили вместе пять месяцев. И пусть все это время мы были заняты решением проблем, от которых пухла и взрывалась голова, а душа выворачивалась наизнанку – все равно мы сорвали на лужайке любви самые яркие и душистые цветы. |