Книга Моя тюрчанка, страница 159 – Степан Сказин

Ну а при самом «лучшем» раскладе моя красавица будет за копейки пахать на какой-нибудь неблагодарной работе (кассиршей, официанткой, расклейщицей объявлений), а я жарить моей девочке на ужин овощи и порезанный пальчиками картофель. Или я тоже буду работать: не за копейку, а за копейку с четвертью – ибо я все-таки гр-р-ражданин и р-р-рус-ский. Из меня выйдет относительно годный курьер либо ночной сторож – а на большее я вряд ли способен.

Я снова, против воли, вернулся мыслями к сопоставлению нашей участи с будущим похотливого гендиректора, который получил от меня по рогам. Нас с моей милой ожидает либо скорая смерть от белых таблеток, либо многотрудная, полная мук и лишений перманентная борьба за существование. Поход в кафешку, вроде той, в которой мы сейчас сидим – с тараканами, дырявым диванчиком и залитым липким жиром столом – будет для нас праздником, как если бы мы смотались в тот знаменитый индийский «ведический» ресторан.

А что постигнет нас в старости, когда мы станем морщинистыми, беззубыми, скрюченными, и ходить будем, пошатываясь и кряхтя?.. Ширин потеряет работу. Потому что ни один бизнесмен не станет держать у себя битую жизнью бабушку с падающей интенсивностью труда, пока у ворот предприятия или у вращающихся дверей офисного центра толпятся десятки и сотни свежих, как спрыснутые росою цветы, девушек-мигранток с горящими глазами, готовых «на любую работу». У визы – которая продлевалась, пока моя милая работала – наконец истечет срок. На склоне лет,

растратив молодость и зрелость на отупляющий и неблагодарный труд, моя любимая вдруг превратится в нелегалку, в преступницу, которой нельзя попадаться на глаза жандармам.

Да уж – таково наше доброе, милостивое, социально-ориентированное, правовое расейское государство!.. Горбя на него спину в течение десятилетий, мигрант выдавит из себя все соки до последней капли, так что мясо на костях станет сухим, точно вяленое. А взамен не получит ничего – бедняге не позволят скоротать последние годы за чашкой желтоватого чаю перед телевизором, в какой-нибудь коморке. А, как железной метлой, выметут на родину – не заботясь о том, что ждет несчастного старика (или старушку), который, в вагоне для депортируемых, вернется домой таким же нищим, каким в молодости уезжал в Расею на заработки.

Меня на куски рвала мысль, что я ничем не могу помочь Ширин. Все, что я в силах дать любимой – это крыша над головой и теплая постель. А сверх того – ни прописки, ни законного брака. Когда моя девочка станет немощной безработной бабусей с просроченной визой, я буду жалким, беспомощным, сопливым дедом, которого эксперты от психиатрии давно признали биомусором. Глядя на мою милую, я смогу только плакать.

О, как страшно подумать о старости!.. Как ни слабы мы сейчас, тогда у нас будет в тысячи раз меньше энергии и воли к жизни. Мы будем не жить, а медленно умирать, тщетно гадая, сколько времени у нас осталось в запасе – как еще шевелящая жабрами рыбешка на раскаленной сковороде у повара-садиста. Эх, не прекраснее ли было бы ненадолго вспыхнуть огнем, как степные маки?.. Пронестись по темно-синему небу пылающей хвостатой звездой?.. А потом исчезнуть, сгинуть в черном омуте небытия – так, чтобы на грешной Земле не осталось от нас ни памяти, ни следов?.. Не хватит ли с избытком таким беднякам, как мы, тридцати или, с натяжкой, сорока лет жизни?..