Книга Псих. Первая кровь, страница 41 – Павел Барчук, Павел Ларин

— Я серьёзно. И для твоих шуточек, кстати, тоже не время, если что.

— И я серьёзно. Ты мне нужен на ногах, а не в отключке. Хочешь отдохнуть — приедем домой, уложу спать. Сказку почитаю.

— Зубов! — я шагнул к нему. — У меня получится вытащить нас отсюда. Но только если буду в отключке. Не спрашивай почему. Просто дай по голове, и всё.

Аура цербера пошла рябью. Впервые за всё время он реально не понимал, что делать.

— Не буду, — сказал он наконец. — Отключишься — станешь грузом. А груз я тащить не подписывался.

Из глубины коридора донёсся топот. Кто-то из четвёрки уже двигался в нашу сторону. Если не все сразу.

— Твою мать, — выдохнул Толик.

А потом мой бывший сосед повел себя как единственный разумный человек в нашей ненормальной компании. Он огляделся по сторонам, увидел на полу кусок бетона, отвалившийся от стены, поднял его.

— Никонов, ты чего? — насторожился Зубов.

Толик не ответил ему. Он подошёл ко мне вплотную, посмотрел прямо в глаза.

— Ну гляди, Псих, — сказал Гнус. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Я потом за твое убийство сидеть не хочу.

В следующую секунду Толик замахнулся. Я только успел понять, что камень в его руке очень быстро приближается к моему затылку. Последнее, что услышал, — спокойный, ровный голос Сиротина где-то сбоку.

— А тебя и не посадят. Если ты его сейчас убьёшь, безопасники нас всех похоронят в этом туннеле.

Потом голова взорвалась болью, и меня накрыла чернота.

Она оказалась не совсем пустой. Что-то в ней было. Далеко, глухо, как через толстую подушку.

Крики. Много криков. Мужских, взрослых. Один захлебнулся на середине. Другой перешёл в вой, тонкий, на одной ноте, и тянулся долго, пока не оборвался.

Потом — тишина.

Потом снова крик, но уже другой, и мне почему-то показалось, что кричит человек не от боли, а от того, что увидел нечто, чего видеть не должен.

Ещё дальше, совсем на грани, кто-то смеялся.

Я честно пытался понять, кто смеётся. Не получилось.

А потом все закончилось. Больше не было ничего. Только вязкая черная пустота.

Очнулся я от того, что мое лицо обувал слабый ветерок и летела какая-то мокрая срань.

Открыл глаза. Прямо передо мной — лобовое стекло, по нему сползают капли. Дворники работают, как психованные, мечутся из стороны в сторону. Снаружи темно, фары выхватывают только кусок мокрой грунтовки и стволы деревьев.

Я сидел на переднем сиденье. Откинувшись на спинку, руки на коленях, голова прижата к подголовнику. Окно с моей стороны было опущено сантиметров на десять, оттуда и тянуло холодом.

Башка ныла. Потрогал затылок — шишка приличная, кожа рассечена, волосы слиплись. Спасибо, Толик. От души постарался.

Двигатель работал, но машина стояла.

Я повернул голову.

Зубов сидел за рулём. Просто сидел, положив обе руки на баранку. Смотрел на меня.

Сзади, на пассажирских местах, устроились Гнус и Сиротин. Толик держал на коленях сумку, вцепившись в неё обеими руками так, что костяшки побелели. Рыжий выглядел спокойным, как всегда.

Все трое молчали и смотрели на меня.

— Чего? — спросил я.

Никто не ответил.

Зубов продолжал пялиться. В его ауре творилось что-то странное. Обычно ровное чёрное марево сейчас шло крупными пятнами, а поверху бежала та самая белёсая, ртутная нитка. Опаска. У Зубова. У двинутого на голову психопата, который спокойно стрелял мне в ноги и обещал прикопать в овраге.