Книга Псих. Расплата, страница 86 – Павел Барчук, Павел Ларин

Только вот незадача. Существование этого блока — не факт. Это версия. Догадка цербера, высказанная в грязной арке возле салона Аллочки.

«Чисто теоретически самое подходящее место».

Теоретически, мать его.

А просить Вектора я собирался не теоретически. Мне нужно, чтобы он прыгнул в конкретную точку. Реальную. Ту, которая существует не в предположениях Зубова, а на самом деле.

Прыгать наугад, в надежде, что цербер угадал, — идиотизм.

Значит, сначала надо убедиться, что блок реально существует. И желательно узнать, где именно он находится, чтобы Вектору было куда целиться.

Вопрос — как?

Ответ пришёл сам собой. Даже противно, до чего очевидный.

Панацея.

Она типа сотрудник медицинской корпорации. Мотается по больницам и санаториям Раменского, светлый ангел Конфедерации, спасительница больных детишек. К тому же «мамочка», как и Апогей, в курсе тех экспериментов, которые мутит Совет.

Оставалось всего ничего. Влезть ей в голову. Затея паршивая с какой стороны ни глянь.

Панацея — не горничная, с которой можно снять верхушку между делом. И не Вектор, который сам подставляет башку в обмен на передышку от боли. У неё, как у любого одарённого, нет ауры. Вакуум, глухая стена. Чтобы влезть, придётся пробивать эту стену, как я пробивал Апогея на сцене. Блондиночка может почувствовать. К тому же она прекрасно работает с телом, а значит, совсем точно заметит чужое присутствие.

Если подружка Воронцова хоть на секунду ощутит, что телепат ковыряется в её мозгах, — всё. Больше такой возможности не будет. То есть у меня всего один шанс и нет права на ошибку.

Момент подвернулся сам, на третий день, через час после урока с Воронцовым. Я как раз позавтракал и собрался идти к Вектору.

Вышел из апартаментов, двинул к лифту. Но не дошёл. Где-то в противоположном конце коридора, в районе комнат Апогея, кто-то очень зло шёпотом что-то вычитывал неизвестному собеседнику. Голос был женский. Скорее похожий на змеиное шипение.

Я замер, прижался к стене. Осторожно продвинулся в сторону, откуда доносились звуки.

Панацея и Воронцов. Они стояли в нише у панорамного окна. Апогей не улыбался. Вообще. Физиономия у него была мрачная, взгляд опущен вниз. Блондиночка говорила что-то ему в лицо, быстро, резко, тыкала пальцем в грудь. Слов я почти не разбирал — долетали обрывки: «…ты не понимаешь…», «…угробишь всех…», «…сколько раз повторять…».

Старая песня, судя по всему.

Апогей ответил — коротко, спокойно. Так тихо, что я не разобрал. И это спокойствие Панацею добило. Она буквально взорвалась от ярости. Мне показалось, дамочка сейчас натурально вцепится в смазливую рожу предводителя Девятки.

«Если хочешь забраться стерве в голову — делай это сейчас».

Впервые за эти дни Мозгоед выдал целое предложение. Лениво, будто нехотя оторвавшись от своих обид.

«Смотри-ка, ожил», — отозвался я.

«Не язви. Я тут, между прочим, страдаю. Мне тяжело принять всплывшие воспоминания. Но раз уж ты собрался лезть в сознание этой сучки, грех не подсказать. Иначе по своей кретинской привычке всё запорешь».

«Валяй, раз такой добрый».

«Она сейчас на пике эмоций. Понимаешь, что это значит?»

«Что можно словить по башке, если полезу?»

«Это значит, дубина, что надо пробовать. Когда человека колотит от эмоций, ему не до контроля. Сучку кроет от бешенства. Все её датчики сейчас развёрнуты на Апогея. Ныряй, пока она занята. Только быстро».