Книга Горькая рябина, страница 23 – Василий Оглоблин

Недавно весь лагерь обрядили в старые, пропахшие пылью, плесенью и нафталином мадьярские шинели времен первой мировой войны со следами пуль и осколков и ночами спать стало теплее: полу подстелил под бок, полой укрылся. Николай сильно похудел, все на нем болталось как на огородном пугале. Но молодость и спортивная закалка пока хранили в теле остатки недавней легкости, выносливости и силы. Да и роду он был старинного, казацкого, прадеды его были как со стороны матери, так и со стороны отца запорожскими козаками, славной козацкой вольницей, предпочитающей мирной хуторской жизни среди роскошной украинской природы тютюн да люльку, острую саблю да доброго коня. Еще и доныне кобзари поют под звуки бандуры об их молодечествах и славной козацком удали, слава о подвигах предков не умирает в веках. Измельчал, правда, род козацкий, не тот стал козак, а все оттого, что позабыл веру христианскую, обычаи дедовские и традиции Запорожской сечи.

И вот сейчас, поддуваемый в спину напористым и тугим ветром, он словно не шел по занесенной снегом дороге, перешагивая через зменные изгибы позёмки, а словно парил над землей, готовый вот-вот взлететь и рассыпаться перезревшим одуванчиком. Он всматривался до рези в глазах в пустоту широкой улицы, где когда-то катался на велосипеде, узнавал знакомые дома. Вон на том углу кинотеатр "Орленок", где они с Мариной совсем недавно смотрели "Волгу-Волгу", напротив кинотеатра его родная школа, где он проучился десять лет, где прошли его детство, отрочество и началась юность. Вон там, где-то в морозной дымке его родная хата с молодым яворенком у клуни, на которой было гнездо лелеки, и ему даже показалось, что он увидел столбик дыма над ее высоким дымарем. Сердце у него ёкнуло и больно сжалось.

Около самого большого магазина в городе – главунивермага остановилась немецкая легковая машина, из нее вышел высокий офицер в шинели с меховым воротником и протянул обе руки выходящей из машины богато одетой женщине. И что-то очень знакомое показалось николаю в этой даме или девушке. такая же грациозно стройная как Марина, шагнула навстречу офицеру такой же легкой походкой и так же, выйдя из машины, шаловливо подпрыгнула, взмахнув руками, как когда-то Марина выпрыгивала из плоскодонки, когда они плавали вдвоем с ней на протоке и рвали водяные лилии. Ему хотелось смотреть и смотреть даже издали на эту женщину, напомнившую ему его Марину, но они повернули налево, в переулок, ведущий к железнодорожной станции и видение исчезло.

Короткий глухой переулок с закрытыми ставнями окнами убогих кособоких хат вывел на железнодорожный тупик, где по ту сторону путей тянулся длинный полуразрушенный пакгауз с провалившейся крышей и обрывалась станционная платформа. На против пакгауза стоял готовый к разгрузке длинный железный пульман с углем. Двери пульмана были распахнуты и к ним вплотную была уже подогнана немецкая машина с длинным кузовом и откинутым задним бортом. В кузове машины лежали пять больших похожих на шахтерские совковые лопат с короткими держаками.

Один из немцев и Феофилакт заглянули в вагон. Уголь был мелкий, одна пыль. Немец цвыркнул сквозь зубы, приказал:

— Я, арбайтен! Лос! Лос!

Феофилакт как старший по команде распорядился.

— А уголь-то, паря, дрянь, пыль. То вот чо: разбейтесь на три группы, пять человек выгружают, десять отдыхают, через полчаса смена. Айдате, шуруйте. Всем в вагоне делать все равно нечего. Лады? Трое кидают от дверей в машину, а двое подкидывают эту пылюгу из углов к дверям. Айдате, первая пятерка – в вагон. Бери больше, кидай дальше, как зэки говорят. Этому делу мы обучены.