Книга Горькая рябина, страница 183 – Василий Оглоблин

И Катерина долго и подробно рассказала о начале войны, о своем квартиранте Вилли фон Вайсе, его друге Отто, о венчании в новогоднюю ночь в селе Богодуховка, о его рождении, о гибели отца под Черкассами, об аресте матери. Кастусь слушал, низко уронив голову и по его окаменевшему лицу скользили мрачные тени. Выслушав печальное повествование бабушки, он поднял голову и спросил:

— Значит мой отец фашист?

— Нет, нет, внучек, твой отец не был фашистом, он ненавидел и презирал фашистов. И его друг Отто фон Лени – тоже. Твой отец был благородным и честным немцем, высокообразованным молодым ученым, мобилизованным в войну и одетым в военную форму. Он даже живя у нас, работал над своей докторской диссертацией о жизни и творчестве великого русского писателя Бунина. Он прекрасно знал русскую культуру и литературу и любил русский народ. Нет, нет, Кастусь, твой отец был настоящим человеком, человеком с большой буквы.

Кастусь долго и задумчиво рассматривал фотографии матери и отца, листал уже поблекшие листочки писем. Сказал тихо:

— Если бы я полюбил немку, гречанку, испанку, татарку или турчанку я бы женился на ней. Любовь не знает границ, она общечеловечна. Другой фотографии отца нет? Чтобы не в форме.

— Нету, внучек. Больше ничего нет. Это все, что после него осталось.

— Спасибо, бабусенька, что вы открыли мне эту тайну. Спасибо. Теперь я знаю все. Спрячьте это все до моего возвращения. А немецкий я выучу и прочту эти письма. Я могу гордиться своим отцом?

— Конечно, конечно. Это был большой души и доброго сердца человек. И ты, как две капли воды похожи одна на другую – похож на него. У тебя и голос отцов, он тоже очень хорошо пел.

— Жаль, что я не могу взять с собой его фотографию. Я буду вспоминать его, смотреть на себя в зеркало и видеть его, я буду всю жизнь любить его, как любит его моя несчастная мама. А маму я все равно всречу и обниму. Правда ведь, бабуся?

— Кто знает, батюшка, что с ней деется. Сколько лет нет от нее весточки.

— Мама жива. Я верю в это. Просто ей запрещено этими варварами иметь связи с близкими, запрещено писать и получать письма.

И отдавая бабушке фотографии и письма, повторил задумчиво.

— Вилли фон Вайс… Значит я дворянского, княжеского происхождения, о чем говорит приставка "фон".

— Так, так, внучек. Отец твой из благородных, из господ по-нашему. Хотел он отправить Марину к своей матери, но она не захотела.

— И правильно сделала. Как же можно оставить вас.

Наговорилась Катерина в тот долгий дождливый вечер и словно камень с души сняла, уснула впервые за последнее время спокойная и умиротворенная: долг свой исполнила, открыла внуку тайну, теперь можно и умирать. И серьезно подумала о близкой смерти. Она не испугалась этой мысли, не ужаснулась, а подумала о своей скорой кончине с чувством облегчения и даже умиления.

"А и пора уже, думала Катерина, – на седьмой десяток перевалило. Сколько могут тянуться вечные страдания, печали, скорби, страхи, а теперь вот и полное одиночество? – оглянись назад, на прожитую жизнь – и не отыщешь памятью ни одного просвета, сплошной мрак. В юности – пожар, потеря родителей, потом война, одна, германская, вторая гражданская, третья отечественная, насилия, голод, грабежи, унижения, потеря любимого мука, дочери, внука. Долг свой я исполнила, подняла на ноги внука, спасла его от гонений, позора и унижений. Позади столько дорогих могил, столько пролито слез, столько было бессонных ночей, проведенных в муках и стенаниях, что сердце уже не вмещает всех скорбей и печалей. Не многовато ли для одной человеческой жизни? Посилен ли тяжкий груз для одного человеческого сердца?"