Книга Горькая рябина, страница 178 – Василий Оглоблин

Ко многим ссадинам в сердце Марины добавилась еще одна, незаживающая. Она помолилась о спасении души раба божьего Бориса и понадежнее спрятала тетрадку со стихами, посвященными Марине Калиновской – первой и последней любви поэта.

Пышно и дружно цвели той весной в Бересклетовке сады. Рано пришло тепло. Рано приласкал землю после зимнего сна теплый парной мартовский дождь, а в первых числах апреля все село окутали белопенные и розовые облачка цветущих абрикосов, яблонь, вишен и слив. Словно невеста в подвенечном платье стояла и Маринина рябина под окном ее пустой светлицы, маленькой комнатки, нареченной ей, когда вернется, густо усыпанная белыми цветами. Когда Катерина садила эту рябину – загадывала: примется рябина, пойдет в рост – уцелеет Марина, вернется в родную хату, к матери и сыночку, засохнет на корню – погибнет Марина в тех сатанинских лагерях Колымы, далекой и неведомой. И вот рябина принялась, вымахала чуть не под стреху хаты, который год цветет, а осенью под окном рдеют крупные ярко-пунцовые гроздья. А от марины уже который год нет весточки. Обманывает ее с Кастусиком рябина, сгинула доченька. Горько было Катерине глядеть на нарядную веселую рябину, ох, как горько. Словно, подколодная змея точит ее стареющее сердце печаль-кручина.

Вышла Катерина из хаты, поглядела из-под ладошки на закатное солнце, поджидая внука с поля, где он пашет на тракторе, села на завалинку под рябиной, гладит ее теплый словно о полированный ствол, спрашивает:

— Что ты, рябинушка, такая веселая? Зачем ты обманываешь меня, ведь нет уже моей доченьки, сгинула, бесталанная.

Молчит рябина, только резными зелеными листиками трепещет от прикосновения теплого ласкового вешнего ветерка.

Сидит горемычная, думы словно пряжа на клубок наматываются и клубок тот все толще и круглее. Ждет Кастуся, свою единственную радость, свое утешение. С минуты на минуту должен прийти с работы. Поле, где он пашет далеко. Пока доберется пешком и ночь настигнет. Не нарадуется, не наглядится на своего внука Катерина. Славный вырос хлопец, работящий, заботливый и из себя пригож и лицом, и статью, и разумом.

Послышались торопливые легкие шаги. Скрипнула калитка. Встрепенулась вся как задремавшая птица, вскочила, вышла навстречу. Пришел.

— Работничек пришел.

— Пришел, бабуся.

— Голодный?

— Голодный. И пить охота. День был жаркий, всю воду еще до обеда выпил.

— Ну или вот умойся, пыль полевую с себя смой, я и водички тебе приготовила тепленькой, и будем вечерять.

— Я у криницы помоюсь. Холодная ключевая вода полезнее.

Бросил на перила крылечка легкий пиджачок, снял сорочку, взял у рукомойника мыло и полотенце и пошел, напевая под нос, к кринице в углу сада.

— Как потрудился, внучек?

— Хорошо, бабуся. Я люблю работать. Душа радуется. Возьму от дуба борозду и веду аж до леса, а он еле-еле виден в синей дымке. И пою. Простор. Жаворонок в небе заливается. Солнышко ласково светит. Земля, потревоженная лемехами, вкусно пахнет, парком исходит. Пот на лбу выступает росинками. А перед обедом тучка небольшая нашла. Брызнула на голову словно из душа. И уже нет ее. Опять солнце. Земля задымилась, заструилось волнистое марево. И так весело мне стало, так радостно, что сам не знаю откуда стали появляться строчки стихотворения, простые, складные. Какой-то внутренний голос стал нашептывать их, а я только записывал огрызком карандаша на клочке бумаги. Записал, прочитал. И удивился: стихи появились, аж дивно мне стало. Благодатно, бабуся, на земле, ах, как благостно.