Книга Горькая рябина, страница 134 – Василий Оглоблин

Из случайно подслушанных Мариной разговоров матросов с охранниками она поняла, что поплывут они по Охотскому морю в порт Нагаево, в Магадан, столицу Колымского края, что прибудут на место, если все будет благополучно, на восьмые сутки, что Охотское море в эту пору штормит, что это последний в этом году рейс, что навигация будет закрыта до июня будущего года.

В трюме было сыро и холодно. Откуда-то пронизывающе дули сквозняки. Утомленные дальней дорогой, пешим переходом и суетой дня, женщины кое- как устроившись на холодном железном полу трома задремали было, но через час, наевшись гнилой воблы, забегали. Всю ночь и весь следующий хмурый и короткий день у гальюна толпилась очередь. Не успевали бегать. Через двое суток половина трюма лежала пластом, а на четвертые сутки плавания в дальнем углу уже лежали накрытые грязным и рваным брезентом пять женщин. К ним никто не подходил, на них косились с суеверным страхом, говорили шепотом, как будто их можно было разбудить громким голосом. Даже никогда не унывающая Ольга жаловалась Марине.

— Хай им лихо будэ, хай им очи пенькнут, пранцеватым, усэ нутро выгортае.

— Зачем же ты ела гнилую воблу?

— А бис его знае, бо исты дюже хотелось.

А пароходик натужился, вздрагивал всем туловищем, скрипел, хрипло гудел и тянул, тянул, тащил куда-то полуживых каторжанок.

Марина как села, так и сидела не шевелясь в переднем углу, прижавшись к сырой и холодной стене, не меняя позы, в каком-то тупом оцепенении. То пробовала дремать, то очнувшись и оглядев трюм, думала, с трудом связывая овущиеся как нитки мысли:

"Оказывается для того, чтобы умереть молодому, недавно совсем здоровому и сильному человеку надо совсем мало, нужны какие-то пустяки: немного убаюкивающей морской зыби, немного голода, немного ржавой гнилой воблы и отвратительного расстройства желудка, и кишечника – и жизнь покидает человеческое тело." Эта мысль потрясла ее. Гнилую воблу она есть не стала, отдала соседке. Сидела в полузабытьи, отщипывала от кирпичика небольшими кусочками черный кислый хлеб, долго пережевывала и глотала. "Лучше буду голодной, – думала она, – чем в очереди стоять в гальюн. Переживу. Осталось уже немного, пошли пятые сутки."Спала недолго, тесно прижавшись к Ольге, тело которой еще продолжало пыхать жаром. Просыпалась от холода, от дрожи во всем теле и от голодного писка крыс, прыгающих прямо на голову, натягивала на себя бушлат.

Просыпаясь Марина смотрела завороженно на тусклые лампочки, прислушивалась к шуму волн за железной стеной и опять начинала дремать. Тогда надвигались то милые сердцу, то бессвязные бредовые видения. То видела она себя маленькой в сельском храме на пасхальной всенощной, то слышала густой бас отца Василия, венчающего ее с Вилли, то идущей в темноте по какой-то грязной дороге. Дорога кончалась на высоком обрыве, внизу, в бездне клокотал и бурлил бешеный поток. Ноги ее скользили, скользили, она дико вскрикивала и просыпалась в холодном поту.

В начале восьмых суток, как и ожидала Марина, пароход облегченно и взахлеб трижды прогудел, и остановился. Вверху над головой затопали. Открылся люк, и белобрысый охранник весело прокукарекал молодым петушком.

— Выходите, барышни и мадамы. Прибыли.

Из трюма поднимались на палубу и сходили на берег словно пьяные, шатаясь из стороны в сторону. Многих поддерживали под руки. Море штормило и сердилось, накатывая на берег тяжелые свинцовые валы. Метались и стонали чайки. Низко в поднебье висело маленькое мохнатое солнце. Порт и смутно виднеющийся в дали город были окружены словно высокими тюремными стенами грядой лиловатых угрюмых сопок. Дул ледяной, пронизывающий до костей ветер.