Книга Горькая рябина, страница 130 – Василий Оглоблин

— Откуда почитаете? – робко спросила Марина.

— Из святого Евангелия, боль моя.

— А разве у вас есть Евангелие? – удивилась Марина, – в таком аду и Евангелие?

— Есть, боль моя. Ухитрилась пронести в камеру через все многочисленные шмоны ихние. В плечо фуфайки было зашито. Тюремщики тщательно прощупывают грудь, бока, спину и ниже до пят, а нет толку по плечам похлопать, так и спаслось до сих пор. Вседержитель и пресвятая дева Мария помогли отвести грязную лапу слуг сатанинских от святой книги, уцелела. Теперь надо ухитриться довезти до лагеря, а там ук спасу святую книгу. Да вот оно.

Она порылась в соломенном матраце и извлекла небольшую карманного формата Библию и протянула ее Марине.

Марина посмотрела выходные данные. Библия издана в США на Аляске в 1940 году. Она прижала книгу к сердцу, поцеловала и радостно воскликнула.

— Буду завтра читать. Это клад для души. Это – свет маяка в кромешном мраке.

— Так, так, боль моя, – растроганная Авдотья Яковлевна даже прослезилась, – не все еще ослепли во мраке и впали в неверие, не все продали душу и покорились сатане. Во множестве людей и по сей день живет Бог. А Бог есть свет и нет в нем никакой тьмы. Если мы говорим, что имеем общение с ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине, если же ходим во свете, подобно как он во свете, то имеем общение друг с другом, и кровь Иисуса Христа, сына его очищает нас от всякого греха. Так наставляет нас Иоанн Богослов…

В эту их первую ночь они шептались до самого подъема, радуясь встрече и сближению, забыв, где они находятся и что их окружает.

А камера чесалась, охала, стонала. В открытую форточку изредка залетал струйками прохладный ночной ветерок и было не так душно, как дием.

Девятое мая – День победы камера встретила и провела по-тюремному. На утренней поверке, дважды пересчитав злых, ошалевших от бессонной кошмарной ночи женщин, старший надзиратель со злорадцей и издевкой в пропитом хриплом голосе объявил.

— За нарушение санитарного режима и правил личной гигиены камера оштрафована, все лишаются на сутки пищи и воды.

Строй ответил многоголосым воем.

— За што? Какого такого режима, язви вас в печенку? Ироды! Живодеры!

— Молчать!

— Ково молчать! Параша-то на сколь душ рассчитана? А? на сколь? Скажи. На пятьдесят. А нас сколь? А нас двести пятьдесят. Попробуй-ко сам в этот урыльник походи двести-то пятьдесят разов.

— Молчать! В карцер захотели? Уважу.

— Измываетесь над беззащитными бабами, душегубы.

— Вы что взбеленились? Палки давно не нюхали? По карцеру соскучились? Могу уважить за мое почтение.

Дважды произнесенное с угрозой слово "карцер" возымело действие. Камера мгновенно утихла.

— Ну вот, давно бы так. Раз-зай-дись!

И больше в этот день двери камеры не открывались, только надзиратель часто посматривал в волчок.

Первый день победы в тюрьме был ознаменован тем, что по камерам упорно поползли пущенные кем-то слухи о близкой амнистла по случаю разгрома фашистской Германии и победы в войне. Эти слухи обсуждались бессонными тюремными ночами на все лады: кого и когда выпустят на волю, рисовались радужные картины освобождения. Нигде надежда на чудо, на лучшее не согревает души так, как в тюрьме.

Особенно радовалась скорой амнистии и верила, что она непременно будет вот-вот, не сегодня так завтра Мария Ивановна. Она собрав вокруг себя женщин, говорила убежденно.