Книга Горькая рябина, страница 125 – Василий Оглоблин

Лиза сразу же кинулась помогать ей на кухне, но Ия ласково отстранила ее.

— Деточка, ничего не трогайте, не пачкайте свои белые ручки, я все сделаю сама.

Той же ночью, проводив последнего гостя и оставшись вдвоем в спальне, Лиза и Николай долго, натянуто молчали. Лиза в одной сорочке стояла перед зеркалом и расчесывала свои русалочьи волосы, а Николай сидел в кресле и курил трофейную сигарету.

— Котик, – спросила Лиза не оборачиваясь, – расскажи что-нибудь о себе, – у тебя вон наград сколько. Герой?

— Нет, Лиза, не герой. Я почти не воевал. Я был в тылу.

— В обозе? – сморщилась Лиза, поймав в зеркале его рассеянный взгляд, – разве майоры бывают в обозе?

— Нет, не в обозе, а служба есть такая, что в тылу.

— Какая же, Котик, в тылу служба?

— Шпионов и предателей ловил.

Лиза отвернулась от зеркала.

— А, смерть шпионам? Слухала. Говорили ребята.

Она словно кошка прыгнула ему на колени, обвила шею руками и впилась как пиявка губами в его губы.

— Смерть шпионам? Да?

— Вот, вот. Расскажи лучше ты о себе.

— А мне и рассказать тебе, Котик, нечего. Еще и семнадцати не было, как увезли насильно в Германию. Остовка. Работала в большом городе Эссене на заводе. Жила в бараке за колючей проволокой. Барак стоял на берегу мутного канала Рейн-Херле. Вода в нем мутная, мутная, а берега бетонные. Тоска. Кормили как свиней турнепсом да шпинатом. Не ел шпинат?

— Не приходилось.

— Трава такая, навроде нашей крапивы. Жуть! А бомбежки! Ужас! Особенно ночью. Стоишь у окна, дрожишь как осиновый лист, ногти кусаешь. А город грохочет и горит. Земля как студень ходуном ходит. Девочки залезут под нары, словно под ними от бомбы спасешься, молятся: "Господи, сохрани и помилуй, пресвятая мать Богородица, спаси… Где-то неподалеку бомба ухнет барак наш качается как лодка на волне, думаешь: вот сейчас, сейчас и в середке холодно сделается, будто туда снегу кто насыпал. Уронишь голову в руки, зажмуришь крепко глаза и ждешь. А небо сотрясается, глохнет от гула, а воздушные крепости идут вал за валом и поливают, и поливают обезумевшую землю ливнем бомб. Ой, Котик, куда на повернись – везде страх. А один раз гнали нас строем в барак с работы. Идем усталые, голодные, надзирательницы покрикивают. Смеркалось. Небо повисло над самыми головами угрюмое, злое. И самолетов в нем, вроде, уже не было, сирены в разных концах города облегченно отбой воздушной тревоги провыла, только зенитные батареи, осмелев, загавкали. Они всегда стреляли после того, как город засыплют бомбами, во время бомбежки ни одна не гавкнет. И вдруг словно ураган, словно смерч налетел, над головой раздался жуткий свист и большой бесформенный обломок самолета упал прямо в середину нашего строя. Мы словно стадо овец парахнулись по сторонам, а на дороге остались лежать три девочки. И пикнуть не успели, а четвертая Катя из смоленской деревни выла и корчилась: ноги ее были вдавлены в асфальт большим обломком крыла. Не успели опомниться, как в двух шагах от меня шмякнулось, раскинув в стороны руки и ноги тело летчика. Я тупо смотрела на него и показался он мне неестественно большим: большие руки в крагах, большие ноги в высоких меховых сапогах, большие очки на лице. В ту ночь я не сомкнула глаз. Одна мысль как назойливая осенняя муха кружилась в голове: "Как все просто и страшно. Шли русские и украинские девушки, думали о вечерней горбушке и кружке кипятку и вдруг с неба упала смерть. И нет девочек. А Катя осталась без обеих ног. Как будет жить безногая? И замуж никто не возьмет и вообще. И летчик за минуту до этого о чем-то думал, что-то делал и вот лежит, раскинув руки и смотрит сквозь страшные очки в страшное небо. Как все просто и как все жутко".