Книга Академия «Чёрный тюльпан», страница 60 – Елизавета Мальчикова

Дыхание Дена стало тяжёлым, будто его магия пропиталась электричеством изнутри. Он жадно втягивал воздух, и от того внизу живота накатила новая волна. Наши губы встретились, и Ден впился в мои страстно, как дикий зверь, будто всё его дальнейшее существование предопределял этот поцелуй…

Преподаватель тёмных наук безоговорочно шагнул навстречу загадочным фигурам и украдкой посмотрел на меня. Я почувствовала еле ощутимое давление, будто разум едва задело невесомое пёрышко.

У часов есть секрет.

Чужая мысль промелькнула и испарилась так же легко и быстро, как и пришла.

Директриса мягко коснулась коричневой обложки: — Теперь это средство доказательства его причастности. Вы не против, дорогая?..

Тряхнув головой, чтобы отогнать колкие мысли, я набросилась на него с кулаками. Я била его по лицу, удары обрушивались ему на грудь. Задыхаясь, отстранилась, но лишь затем, чтобы собрать всю свою ярость в кулак и обрушить на предателя магическим сгустком. Денис не сопротивлялся, и даже когда синий поток прошёл сквозь него, он не стал ставить магические блоки. Его скрутило от боли, но он быстро выпрямился, а на его лице сияла всё та же ухмылка. Я не сказала ни слова, тяжело дыша, молчал и он…

Горячие слёзы хлынули, не спрашивая разрешения, но я нашла в себе силы забрать корзину, и тихо войти в дом.

Над входной дверью колыхнулись сосульки, одна опасно слетела прямо на деревянные доски и с глухим стуком разбилась. Ветер завывал свою колыбельку, убаюкивая пушистые снежинки.

Ден стоял чуть поодаль, сливаясь с темнотой ночи, провожая взглядом хрупкий девичий стан. Он не позволил себе ни шага назад, ни шального выкрика, ни последнего прикосновения. Пусть она живёт в тёплых воспоминаниях о нём, пусть злиться, пусть ждёт. Пусть знает, что помнит.

Сжав камень с такой силой, что ногти впились в кожу, он сказал: — я клянусь стать справедливым судией, подлинным вершителем, и мудрым правителем.

Спустя десять лет.

Ни ветра, ни шороха, серым днём над десятком людей в чёрных пальто и пиджаках пошёл мелкий, промозглый дождь. Плечи каждого были опущены, кто — то тихо всхлипывал, кто — то тупо глядел в землю, но никто из них не смог сказать длинных речей. Я открыла зонт, смахивая слёзы, но Лиля была безутешна: она рыдала, конвульсивно дёргая плечами, лишь изредка бросая на гроб отца землю и шепча что — то невнятное. Когда гроб начали опускать, сестра неожиданно упала на колени, её пальцы погрузились в сырую землю. Губа задрожала, и слёзы на её щеках хлынули новым потоком. Она попыталась их смахнуть, но лишь оставила коричневые разводы на веснушчатом лице.

— О, милая. — Я опустилась рядом с Лилей и платком стёрла грязь с её лица. Взяла сестру за плечи и помогла ей встать, очистила её юбку — карандаш, и обняла.

— Он проснётся, а там темнота… А нас рядом нет, как он в темноте и без нас, Лиз? — Плакать Лиля не перестала, но теперь делала это беззвучно, превратившись снова в маленькую девочку, которую вечно опекал папа.

«Надзиратели» — так она нас называла, и дурацкое воспоминание всплывает в памяти:

Кнопка на глянцевой коже щёлкает, но дневник не открывается, как бы я не старалась, мягко кладу его рядом с сестрой.

— Может быть, ты когда-нибудь расскажешь мне…

— Ты всегда так! — Лиля хватает дневник и кидает его обратно в шкаф.