Книга Баба Нюра против каменного века, страница 64 – Женечка Тимошкина

Я-то это видела. Не слепая. Ходила меж них, кормила, грела, лечила, обтёсывала, как умела, а сама нутром чуяла: тлеет. Тлеет под спудом, и ждёт ветра. Рарог рвался придавить Бугая сразу, по-своему, по-вождёвски: спалить смутьяна, и весь сказ. Да я не дала.

— Погоди, — говорю. — Спалишь одного, на его место двое встанут, да ещё и мучеником его сделаешь. Их не давить надо. Их переломить надо. По-моему. Я ж их не силой беру, я их жизнью беру. Сытым, тёплым, живым. Покуда у меня дитя их не на камне, а у печи, покуда баба их не бита, а в косе да в чести, никуда они не денутся. Перетянет жизнь. Только не вдруг. Терпи.

Терпел Рарог. И я терпела. А время шло, зима крепчала, теснее становилось, голоднее, и Бугаев шёпот полз по углам, как стужа в щели. Я подкидывала им жизни: тут накормлю, там обогрею, тут хворого подыму, там доброе слово. А Бугай подкидывал страху: проклятые меченые, прогневали Голодную, при дедах было лучше. И тянули мы оба, всяк в свою сторону, этот сырой, дикий, перепуганный народ, и кто перетянет, было покуда неясно.

А я знала: добром это не кончится. Слишком их много, слишком они дикие, слишком глубоко в них сидит дедов страх. Рано ли поздно полыхнёт. И не ошиблась.

Первая свара вышла из-за еды, как оно всегда и бывает, где голодно да тесно.

Завела я давно закон, простой, детдомовский: за общим столом всяк ест, но всяк и работает, по силам. Кто дрова, кто скотину, кто на стене дозором, кто шкуры мнёт, кто за детьми. Безделья я не терпела, потому что безделье в голодную пору это и есть смерть, оно и сожрёт первым. А пришлые мои дикие этого закона не знали и знать не хотели. У них как: кто сильнее, тот ест, а кто слабее, тот служит сильному и подъедает, что осталось. Сила кормит, не труд.

И вот сидит такой здоровенный лоб, Бугаевой породы, у общего котла, ест за троих, а пальцем о палец не ударил. Ему говорят: иди, мол, на стену, твой черёд. А он: я воин, моё дело драться, а не бабам прислуживать. И в кусты. А другой за ним, третий. Я их к работе, они в отказ, да ещё и попрекают: дармоедов кормишь, ведунья, нас, мужей, а сама баб приваживаешь. Пришлось мне власть употребить. Сказала твёрдо, при всех: кто не работает, тот не ест. Хочешь за общим котлом сидеть, неси своё. А воин ты или нет, дрова всем нужны. Поломались, поогрызались, а как подвело животы, пошли. Голод, он лучше всякой ведуньи уговаривает.

А там пошло и хуже. Завелось у нас воровство, чего отродясь не бывало. Дикие-то к чужому добру руки тянули по привычке: что плохо лежит, то моё. Лазили по чужим клетям, тянули припас, шкуры, что подвернётся. А раз и вовсе: отнял один здоровый у бабы, у вдовы, последнее, мешок муки, силой, средь бела дня, она в крик, а он её с ног, и пошёл. Я как узнала, аж задохнулась. Это что ж за порядки. Сильный берёт, слабый плачет. Это я и вывожу из них, а оно вон, лезет обратно.

И первая большая драка вышла. Кинулись за того вора мои, кто посовестливее, отнимать награбленное, а за вора встали Бугаевы, и пошла свалка, стенка на стенку, с кольями, с кулаками. Расквасили рожи, кому руку сломали, кровь по снегу. Насилу разняли. Стою я над этим побоищем и думаю: ну вот. Доигрались. Зреет.

А самое тяжёлое, самое моё, вышло из-за баб.