Книга Баба Нюра против каменного века, страница 28 – Женечка Тимошкина

А поутру забрала её и ахнула. Муравьи не просто обчистили шкуру, объели всю мездру да жир, как я и чаяла. Шкура вернулась ко мне иной, чем я её клала. Мягкой. Податливой. Тёплой и живой на ощупь, будто за ночь её не только вычистили, а наполовину и выделали. А так не бывает. Чистая невыделанная шкура к утру задубела бы колом, это я знала твёрдо, не первый день шкуры мну. Не простые, видать, были муравьи, заговорённые. Да и место это, я давно примечала, с чудинкой: то муравьи такое сладят, то ещё что приключится не по-людски. Будто сама земля мне тут подыгрывала, будто доброе что-то глядело из-за плеча и помогало, чем могло. Чудно. Кто б увидал чужой, сказал бы, колдовство, шкура сама собой выделалась. И то сказать, не без колдовства. Да я допытываться не стала, недосуг: дарёному коню в зубы не смотрят, а дарёной шкуре и подавно.

Доделать оставалось самую малость. Голову оленью я не выбросила: в черепе мозг, а его, давно примечено, ровно столько, сколько надо, чтоб выделать ту же шкуру, так уж в природе прилажено. Размяла я мозг с жиром, развела тёплой водой, прошлась этой жижей по коже для верности, помяла где надо руками, а после прокоптила над дымным костром, чтоб шкура не боялась воды и не гнила. Где обычно с такой шкурой я билась бы дня три, тут управилась к вечеру, и вышел у меня мех на загляденье, мягкий, тёплый, добрый, какого и в прежней жизни в магазине не враз сыщешь. Вышло, считай, на двоих с муравьями. Да я их в долю брать не стала, перетопчутся.

И зажили мы богаче. Из оленьей да других шкур скроила я нам тёплое на зиму: и накидки меховые на плечи, и Ваньке справила мохнатую безрукавку, в которой он сделался похож на медвежонка, и сам себе радовался, всё гладил мех. Постелили мех на тюфяки, и спать стало тепло, не то что на голой траве. А самую большую шкуру пустила я на дверь. Сладила у входа плетёную раму по размеру лаза, обтянула её шкурой, обмазала по краю глиной, и навесила, как полог. И как опустила я эту дверь впервой, да законопатила мхом щели по бокам, так и переменилось всё в пещере. Ветер перестал гулять, тепло от печи держалось, не выдувало. Стало у нас не логово с дырой наружу, а дом, с настоящей дверью, которую на ночь затворяют.

Вечером сидели мы за этой дверью, в тепле, сытые, в мехах. Ванька в своей медвежьей безрукавке возился с Дымком, тот милостиво дозволял себя теребить. Манька жевала за плетнём. Метель ещё не пришла, но чуялось, что вот-вот, что зима уже на пороге, водит вокруг, принюхивается. А нам было чем её встретить. Дверь на запоре, мех на плечах, мясо в дыму, печь дышит жаром. Пускай идёт. Мы готовы. Почти готовы. Оставалось добить дрова да набить погреб, а там и зимовать.

Чем ближе подбиралась зима, тем яснее я понимала: дров. Дров надо без меры. Печь топить всю долгую зиму, дом греть, варить, печь, это сколько ж дерева спалишь, гору. И завела я в доме закон, какой у нас в деревне испокон держали: из лесу с пустыми руками не возвращаться. Идёшь куда по делу, обратно непременно тащи полено, ветку, корягу, что подымешь. По одной деревяшке в день, а к зиме, глядишь, и выросла поленница.

И стали мы таскать. Я бревно, что потяжелее. Ванька веточку по себе, серьёзный, гордый, как взрослый. И Дымку без дела сидеть не дала.