Книга Баба Нюра против каменного века, страница 31 – Женечка Тимошкина

И что-то в нём отпустило. Он понял. Не разумом, мал ещё, а нутром понял: тут, у этой бабки, его холод не беда, а радость, тут за это не гонят, а тискают и хвалят. И робко, недоверчиво, снова приложил ладошки к глине, глянул на меня, можно ли. Можно, кивнула я. И пустил иней. И заулыбался, глядя, как ползёт по стенке белый узор, как стынет, искрится. Гордый. Свой холод, что был ему проклятьем, тут, со мной, обернулся даром и забавой.

Намёрз он в тот день немного, выдохся быстро, сила в нём ещё сонная, непривычная, рукам тяжело. Привалился ко мне, сомлел. Но и того, что наморозил, хватило: тянуло из угла стужей, схватился по стенкам ледок, и стал наш погреб не просто погреб, а ледник, студёный, как в крещенские морозы. Уж я-то знала: что туда ни положь, долго пролежит, не испортится.

Сидела я в том леднике, держала уснувшего мальчишку, и думала думу, тяжёлую и светлую разом. Вот оно что. Меченый. Одарённый, как бы сказать поучёнее. Не простой мой Ванька, а с даром, с силой, оттого и иней был на камне, оттого и стыл всегда, как ледышка, оттого его родное племя и убоялось, и снесло богине. Дураки. Слепые дураки. Выбросили золото, а я подобрала. Что ж, их беда, моё счастье. И уж я этот дар в нём гасить не стану, а буду растить, и беречь, и любить, какой ни на есть. Мой он. Весь мой, с холодом своим и со всем.

Перемазались мы в том погребе оба в глине по уши. Полезли мыться, благо мыло у нас было своё. А мыло я ещё по лету наладила, не сразу, правда. Намаялась поначалу: чистоту я люблю, всю жизнь в чистоте прожила и своих держала, а тут грязь, копоть, рыбья чешуя, дикарством зарастаешь. Не стерпела. Вспомнила, как на Земле, бывало, по тем же роликам, варила мыло из золы да сала, на всю квартиру тогда нашумела щёлоком, кот мой покойный из дому просился. Тут и пригодилось. Золы у меня от печи прорва. Залила я золу водой, настояла, слила щёлок, едкий, скользкий, он и сам грязь да жир ест за милую душу. А сварила тот щёлок с топлёным жиром, дала загустеть, и вышло мыло, бурое, неказистое, духом не ах, а моет на совесть. Им мы и мылись, и я Ваньку оттирала от дневной глины, и сама отскребалась, и держала свой дом и своих в чистоте, не по-дикарски. Чистый человек и хворает меньше, это я ещё с детдома знала накрепко.

А как поспел ледник, пошла большая закладка. Снесли мы в студёный погреб всю осеннюю благодать. Горшки с солёной рыбой да мясом. Связки сушёного и копчёного. Мочёную бруснику да клюкву в воде, что и без соли простоит до весны своей кислой силой. Кислые мочёные яблочки-дички, переложенные листом. Грибы, солёные в горшках и сухие в связках. Орехи в коробах, коренья, сушёную ягоду, пучки трав. Погреб полнился, рядами вставали горшки, гроздьями висел припас, и от того изобилия брала меня тихая, сытая радость, какой я давно не знавала. После голодной-то весны, после той первой страшной ночи в листве, когда нечего было сунуть в рот ни себе, ни дитю. А теперь вон оно. Полный погреб. Наквасили, насолили, насушили от души.

Управились мы к самым холодам. Стояла поздняя осень, по утрам лужи затягивало ледком уже и без Ванькиного дара, лес облетел, небо набрякло снегом. Зима шла. Настоящая, первая наша зима. А мы её теперь ждали без страха. Полный погреб, ледник, дрова в рост, дверь на запоре, мех на плечах, печь дышит жаром. Дом полная чаша, семья в сборе, и даже холод родного дитяти обернулся нам на пользу. Пускай идёт зима. Мы готовы её встретить, все, и я, и Ванька, и наш засранец кот, и брюхатая Манька, что вот-вот должна была принести нам приплод в самую стужу.