Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 52 – Ольга Вереск

— Закончить работу, — уточняю, чувствуя, как краснеют щёки.

Фотографирую оба листа. Свой убираю в папку. Руки всё ещё дрожат, и край бумаги долго не попадает в прозрачный карман. Данила наблюдает.

— Теперь веришь?

— Теперь у меня есть написанное.

— А если я попрошу остаться?

Поднимаю голову. Вопрос почти обычный. Так мог бы спросить человек, к которому я сама приехала на выходные. На плите стоит сковородка с недожаренными яйцами. Я смотрю на неё и вспоминаю утреннюю картинку с маминым лицом.

— Я хочу домой!

Он резко отодвигает стул.

— Это мы уже обсудили!

Наверх поднимаюсь одна. Вещей немного: свитер, бельё, зарядка. Фотографию заворачиваю в футболку. На кровати остаётся вмятина от сумки, и я машинально разглаживаю покрывало. Потом останавливаюсь. Пусть будет вмятина.

Перед уходом возвращаюсь к столу.

— Записи.

Данила достаёт телефон.

— Не только сегодняшний, — уточняю. — Из университета тоже. И где гости.

Он поднимает на меня взгляд.

— Всю, блядь, галерею?

— Ты заставил меня всё это запомнить.

Некоторое время слышно только, как гудит холодильник. Потом Данила разворачивает экран ко мне и открывает галерею. Я узнаю лестницу, чашки на столе, спину. Хочется отвести глаза. Заставляю себя смотреть до конца.

Удаляет ролик из переписки с Максом, затем сохранённые видео. Показывает очищенную папку удалённых. На чужих телефонах копии остались.

— И больше не снимай меня.

— Хорошо.

— Я не заберу жалобу.

— Ты уже сказала.

Застёгиваю сумку. Теперь можно уйти. Сумка режет пальцы. Перехватываю ручки, не двигаюсь. Смотрю на его рот, отвожу глаза. Черт, уходи уже, Вика.

— За маму спасибо.

Он поднимает глаза.

— А за всё остальное?

— Ты правда хочешь услышать?

Данила подходит. Ручки сумки впиваются в ладони, но я чувствую только тепло от его груди. Пульс бьет в горло.

— Я хочу, чтобы ты хоть раз посмотрела на меня без этого лица.

— Тогда дай мне причину.

Данила подходит, и я забываю, что собиралась сказать. Он смотрит на мои губы. За ним

открытая дверь, у порога кроссовки. Можно обойти его. Я вижу, куда поставить ногу, но стою.

— Вика...

Он наклоняется. Его дыхание касается щеки, у меня обрывается вдох.

Данила целует меня.

Не мягко. Не «на пробу». Как человек, который два года это копил и больше не будет

спрашивать.

Рот горячий, жадный, сразу открытый. Он ловит нижнюю губу зубами — коротко, до

вспышки — и сразу углубляет поцелуй, язык толкается в рот так, будто ему мало воздуха,

мало меня, мало всего, что я ещё не отдала. Сумка падает с плеча, ударяется о ногу. Я даже не

вздрагиваю. Пальцы сами вцепляются в его футболку на груди, сминают ткань, чувствуют под

ней жар и жёсткое сердце.

Он прижимает меня к краю стола. Бедро входит между моих ног — не случайно, плотно,

до упора. Я чувствую его стояк через джинсы сразу, тяжёлый, уже твёрдый, и от этого внизу

сжимается так резко, что в глазах темнеет. Стону ему в рот. Он отвечает низким звуком и трётся бедром выше, прямо туда, где у меня уже мокрое бельё. Искры по позвоночнику. Колени разъезжаются сами.

Рука на затылке — пальцы в волосах, тянет назад, открывает шею, не отпускает рот.

Второй рукой сжимает талию, потом выше, под свитер, на голую кожу. Ладонь обжигающая.

Большой палец проводит под косточкой лифчика, не забираясь ещё, только обещая. Соски