Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 47 – Ольга Вереск

Камер там нет. В ванной тоже. Только холл и вход. Я мог бы ответить сразу. Вместо этого выдерживаю паузу.

— Тебе есть что скрывать?

По её лицу доходит, что я сейчас сказал. Она ведь подумала про дверь. Про ночь в соседней комнате, когда все разойдутся. А я стою перед ней и ещё ухмыляюсь.

Думаю о той же ночи. О том, постучит ли. О том, впустит ли. Стояк от этой паузы — отдельная гадость.

Она достает свой телефон.

— Повтори про камеры. Я запишу. — Она держит телефон перед собой; пальцы дрожат, но взгляд не отводит.

Я убираю мобильный в карман.

— Камеры в холле. Не выдумывай.

— А ролики зачем собираешь?

— На память, — усмехаюсь, пряча телефон.

— Удали.

— Командовать будешь у себя дома.

Вика смотрит на проход за моим плечом. Я отступаю. Она проходит, задев плечом, не оглядывается.

Плечо. Шампунь. Тепло. Хочу развернуть её и прижать к этой стене. Не разворачиваю.

Возле своей двери останавливается.

— Неделя закончится в следующую пятницу. Я уйду. Это тоже написано.

— Посмотрим.

Она поворачивается. Впервые за вечер в лице появляется что-то кроме усталости.

— Нет, Данила. Посмотри сейчас.

На фотографии моя подпись, впопыхах поставленная. Я ведь тогда и не думал, что она сунет расписку мне в лицо, заставит прочитать.

Вика закрывает дверь. Щелкает ключ.

Щёлкаю по записи из холла, выбираю пересылку Максу. Стою у её комнаты, даже отойти не смог, охренеть.

Ее сумка на экране выглядит совсем легкой.

Палец зависает над отправкой.

За стенкой тишина. Представляю, как она садится на край кровати в том свитере. Представляю, как снимает его. Палец так и не нажимает. Убираю телефон. В штанах всё ещё тесно от её плечика в дверном проёме.

Просыпаюсь от звонка, а телефон молчит. Который раз уже? В три смотрела, потом в четыре. Теперь полшестого. Кладу его рядом с подушкой, но спать больше не пробую.

В шесть тридцать встаю.

Воскресенье. Кто-то досыпает, а я вспоминаю время маминой операции и проверяю заряд: восемь процентов. Читаю фотографию расписки снова.

Проверяю. Подпись никуда не исчезла.

Вчера эта подпись ему нисколько не помешала.

На полотенце чёрное — тушь. Даже умыться вчера не смогла. Тру пятно под краном, только развожу грязь. Данила увидит, опять начнёт. Может, вниз отнести? Хотя потом спросит, куда дела полотенце.

Злюсь на себя за эту мысль больше, чем за бессонную ночь.

Стук раздаётся в семь.

— Подъём, принцесса.

Открываю уже одетая. Данила прислоняется к косяку, окидывает взглядом моё лицо.

— Выглядишь пиздец.

— Зато вовремя.

Прохожу мимо него, придерживая лямку сумки. В ней документы, зарядка, вода, мамина расчёска. Понадобится ли расчёска? Вчера мама попросила привезти, значит, привезу.

— Куда собралась? — он отстраняется от косяка, заметив сумку.

— После завтрака в больницу. — Я прохожу боком, лишь бы не задеть его.

— Мне тоже доброе утро, — бросает вслед с обидной усмешкой.

Я не отвечаю.

На кухне пахнет кофе. Значит, кнопку нажимать он всё-таки умеет. Достаю яйца, ставлю сковородку. Руки дрожат, и скорлупа первого яйца проваливается в миску.

За спиной отодвигается стул.

— Ты сегодня до вечера там?

— Не знаю.

— У тебя на всё такой ответ? — Данила раздражённо сдвигает чашку.

— На время окончания операции у меня другого нет.

Вылавливаю скорлупу. Она ускользает, белок тянется за пальцами. Телефон вибрирует возле локтя, я бросаю всё и хватаю его мокрой рукой.