Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 46 – Ольга Вереск

Сообщение приходит в половине седьмого: «Еду. Перевод закончили поздно».

Я набираю «Мы договаривались» и стираю. Договаривались как раз о том, что она может ездить к матери. Я сам расписался рядом.

Она входит около семи, с пустым пакетом в руках.

— Как мама?

— Операция завтра утром.

Вика снимает пальто. На рукаве белый след от больничной стены или мела. Хочется стряхнуть его, но она проходит мимо.

Устала. Хочется прижать к стене и целовать до тех пор, пока не перестанет быть такой ровной. Хочется и одновременно стыдно хотеть этого сейчас.

— Все будет хорошо, — говорю.

— Ты не знаешь.

— Я могу узнать, кто оперирует.

— Я уже знаю. И с врачом разговаривала.

Она говорит без злости. Просто сообщает, что помощь не нужна. Мне это нравится еще меньше, чем ее возражения.

— Тогда займись делом. В ванной полотенца поменяй.

Вика останавливается возле лестницы.

— Сейчас? — она замирает, ухватившись за перила.

— Пока руки свободны, — бросаю, не выдержав её усталого взгляда.

Она поднимается молча. Я слышу, как открывается шкаф с бельем, и иду следом.

У двери ванной протягивает чистое полотенце.

— Старые куда? — Вика смотрит мимо меня, на шкаф.

— В корзину. И спину мне помоешь, — добавляю, загородив дверь плечом.

Спину. Говорю это и сразу вижу её мокрой. Руки на кафеле. Волосы тяжёлые. Стояк поднимается от одной фразы, гадко и вовремя.

Вика не сразу реагирует. Потом смотрит на меня так, будто проверяет, не ослышалась ли.

— Нет. Мы говорили об уборке и занятиях. — Вика выпрямляется, словно приготовилась к удару.

— Договор внимательно читала? — спрашиваю, чувствуя, как наливается злостью лицо.

Она складывает полотенце на полку. Очень аккуратно. Я вижу, как у нее побелели пальцы.

— Мне перечитать вслух?

— Можешь вернуть деньги.

Слова привычные. Я произношу их и жду той же реакции, что вчера. Но Вика поднимает голову.

— Деньги ушли по счету. Операция завтра. Ты это знаешь.

— Тогда не спорь.

— Я буду делать то, о чем мы договорились. В твою ванну я не полезу.

Она разворачивается к выходу. Я встаю на пути. Не касаюсь, но прохода не оставляю.

Тепло её тела на расстоянии ладони. Если шагнёт, упрётся грудью. Не шагнёт. Стою и чувствую, как тесно в джинсах от этой ванной, в которую она не пойдёт.

— Ты опять решила, что можешь устанавливать правила?

— Отойди.

— Иначе что? Куратору позвонишь? — бросаю, чувствуя, как сводит челюсть.

— Если придется.

Я ржу, и звук бьет от кафеля. Вика вздрагивает, подтягивает рукава на пальцы. Меня отпускает. Боится. Значит, еще могу до нее добраться.

— Расскажешь, как добровольно приехала жить ко мне?

— Расскажу, на каких условиях.

— А я покажу, как ты здесь работаешь.

В телефоне нахожу запись из холла, вчера сохранил с камеры. Вика входит с сумкой, я придерживаю ей дверь. Пересматриваю, хотя знаю, что дальше. Со стороны мы просто зашли в дом; ни её голоса, ни того, на каких условиях приехала. Другие ролики не открываю: помню лестницу, кухню, гостиную.

Показываю экран.

Она смотрит долго. Сначала на изображение, потом на меня.

— Ты это тоже отправил?

— Пока нет.

Я не отправлял именно этот ролик. Остальных достаточно. Но мне нравится слово «пока». С ним она перестает смотреть на выход.

— Где еще камеры? — спрашивает Вика.

— Испугалась?

— В моей комнате есть?