Книга А потом я проснусь, страница 126 – Алайна Салах

— Да, это все.

Кивнув, я поднимаюсь со стула и покидаю его кабинет. Тело будто одеревенело и переставлять ноги получается с трудом. Чушь собачья, - упрямо твердит внутренний голос. - Пошел ты, хренов неуч. Ярослава очнется здоровой. Не будет у нее никаких проблем с речью и прочей ерунды. Ты просто ни черта о ней не знаешь. Понятия не имеешь, какая она сильная, что заслуживает только самого лучшего. Должна же быть справедливость в этом мире. Должна. Она обязательно очнется и будет полностью здоровой.

Я и сам не помню, как дохожу до ее палаты, как толкаю дверь и оседаю на пол рядом с ее койкой. Меня штормит. Все три с половиной недели, не считая первых дней, я не позволял себе падать духом и думать о плохом. Ждал ее, как ждут близких из дальней поездки: скучал, но был твердо уверен, что скоро она ко мне вернется, живая и невредимая. Это помогало просыпаться каждое утро в нормальном настроении, завтракать, общаться с людьми и полноценно работать. Но мужику в белом халате и нелепых очках с толстенными стеклами удалось пошатнуть мою веру. Защитная броня оптимизма треснула, и теперь отчаяние беспрепятственно сочится в кровь. Потому что есть шанс, что он прав.

Не знаю, сколько времени я провожу, сидя на полу возле Ярославы, пока меня не окликает вошедшая санитарка. Она сочувственно сообщает, что мне придется выйти, так как ей необходимо «провести процедуры». Процедуры, как я знаю, это обработка кожи раствором от пролежней, замена катетера для мочи, постановка зонда, через который в желудок Ярославы поступает питательная смесь, не позволяющая умереть от истощения.

— Спасибо, что заботитесь о ней, — говорю я, остановившись в дверях. Знаю, что это ее работа, но все же.

Одарив меня вежливой улыбкой, женщина откидывает простыню с ног Ярославы. Сейчас они походят на безжизненные тростинки.

Я закрываю дверь и плетусь к дерматиновой скамейке, стоящей вдоль стены. Ехать домой нет ни сил, ни желания. Работать тоже. Оказывается, мой трехнедельный оптимизм был не более, чем напускной бравадой. Разговор в кабинете заведующего меня размазал. Спасительная фраза, которую я повторял себе все это время, рассыпалась на слоги, слоги развалились на буквы, и их больше не собрать воедино. Теперь в голове крутится другое. Что, если она больше никогда не очнется? Или очнется инвалидом, не способным застегнуть пуговицы? Как моя жизнерадостная Ярослава с этим справится? И как смогу справиться я, зная, что не защитил, когда должен был?

Прислонившись к стене затылком, я закрываю глаза. Если в жизни каждого приходит момент, когда он достигает дна — то сегодня я достиг своего. Злиться, бодриться, убеждать себя в том, что нельзя отчаиваться и следует двигаться дальше — на все это совершенно нет сил. И оно, конечно, пройдет, если не сегодня, так завтра, если не завтра, то через месяц или через год, но пока так. Я с головой погрузился в беспросветный серый вакуум, который никогда не поменяет своих депрессивных красок и куда не просочится ни один солнечный луч. Потому что лучом была Ярослава.

А потом я вдруг вижу ее. Звонкий, словно перелив колокольчиков, смех щекочет ушную раковину, а сияние ореховых глаз наполняет тело знакомым ощущением эйфории. Ярослава стоит от меня на расстоянии вытянутой руки. Такая родная и такая красивая. Самое совершенное существо на земле. Настоящий ангел.