Книга Однажды на реалити-шоу, страница 47 – Алайна Салах

— Я понял, понял… — хрипло произносит Артем, прижимая меня к себе крепче. — Ты настоящая чемпионка. Золото бы точно было твоим… Они многое потеряли… Я бы на тебя все свои деньги поставил.

— Заткнись, — сиплю я, с трудом разжимая онемевшую челюсть. — Заткнись, пожалуйста…

Но он не затыкается… Он говорит и говорит… Обнимает меня и говорит, заставляя себя ненавидеть.

— Я тобой очень горжусь… Горжусь тем, что с тобой познакомился…

Последний барьер, отделяющий меня от истерики, прорывает. Изо рта вылетает сдавленное всхлипывание, слезы льются из глаз плотным горячим потоком. Это сильнее стыда и боязни выглядеть жалкой. В последний раз я ревела так, лежа в палате после второй операции. Только тогда без свидетелей.

— Это нормально, нормально… — повторяет Артема, ловя мои дергающиеся кисти, прижимая к себе и слегка раскачивая. — Надо реветь иногда… Даже самым сильным.

У меня не остается другого выхода, кроме того, как поверить. Уткнувшись лицом ему в плечо, я позволяю ему себя обнимать, рыдая без остановки.

После выпитой бутылки вина и комфортного молчания, мы лежим на кровати. Свет ночника мягко касается стен, за окном мирно засыпает озеро, воздух вокруг дышит тишиной. Мое тело, вымотанное всплеском эмоций, окончательно обмякло и теперь напоминает спущенный воздушный шар, который хорошенько прополоскали изнутри. Чистота и опустошение — то, что я чувствую. А еще умиротворение — такое, какого не испытывала никогда.

Артём лежит совсем рядом. Его дыхание, ровное и размеренное — часть атмосферы этого вечера, как блики луны на водной глади и доносящееся кваканье лягушек.

— Я почему-то представил тебя ребенком, — его голос звучит очень тихо, словно он, как и я, не хочет разрушать уют, окружающий нас.

Я поворачиваю голову, встречаясь с его мерцающим взглядом.

— Почему это вдруг?

— Не знаю… — Артем делает паузу, будто подбирает слова. — Мне кажется ты была не по годам самостоятельной и очень прямолинейной.

— Хочешь сказать, что я еще с детства тыкала каждого уровнем своего айкью? — беззвучно смеюсь я, перекатываясь на бок, чтобы лучше видеть его лицо. — Но вообще, да, так и было. Я была супер серьезной, и не терпела, когда ко мне относились как к ребенку.

Артем улыбается, чудесным образом переводя вечер в режим легкости.

— А ты? Каким ты был ребёнком?

— Шило в заднице. Представь себе пацана, который на каждую сказанную ему фразу спрашивает «почему?». Этим я всех изводил. А ещё вечно откуда-нибудь падал. Первый шрам у меня появился еще до того, как мне исполнился год. Про ожог я уже рассказывал.

— Типичный мальчишка, — заключаю я.

— Типичный, с уклоном в разрушения, — посмеивается Артем. — Родители страшно злились. Мама говорила, что я либо стану выдающимся спортсменом, либо сяду в тюрьму. Третьего варианта она не видела, так что повела меня в футбольную школу.

— Твоя мама случайно не родственница Нострадамуса? Первый вариант действительно выстрелил.

— А ты? — Он поворачивает голову. — Как ты пришла в спорт?

— Меня никто никуда не приводил, — говорю я, ловя себя на мысли, что впервые за минувшие пять с половиной лет, могу говорить о лыжах без болезненного дрожания в груди. — Я увидела прыжки с трамплина по телевизору, и не могла оторваться. В этот же день потребовала у папы разузнать, где я смогу тренироваться, и через неделю состояла в лыжной секции.