Книга Искатель, 2012 №2, страница 71 – Владимир Лебедев, Татьяна Косова

— А как и кому это можно продать? — заинтересовался Пьер.

— Продать можно коллекционерам. Знаете — коллекционеры? Ласково.

— Ласково? Что ласково?

— Коллекционеры ласково, — объяснил Мажинский. — Он знал многих коллекционеров и предлагал им то, что находил на кораблях. Это приносило ему хорошие заработки, и он любил это дело.

— Значит, он был состоятельным человеком?

— Ну да. Доспехи. Деньги у него были, он на них новые корабли покупал... то есть не корабли покупал, а опять какие-то там экспедиции устраивал, на это же деньги требуются.

Пьер внимательно слушал, с трудом продираясь к содержанию сквозь форму.

— Он работал с этим Хохолком, — продолжал свидетель. — Лукошко! Не любил его, но продолжал работать с ним, говорил, что обойтись без него не может.

— Они ссорились?

— Никогда. Он не вредный, просто... инкубационный. И дело он свое хорошо знает, и к бизнесу у него способности есть. Только мы не любили его.

Маленький сыщик кивал, соглашаясь с каждым словом. Он чувствовал абсолютно то же самое. Этот Хохолок молодец, конечно, и Челси взял к себе, а все-таки... одно слово — инкубационный!

Свидетель, почувствовав понимание, окончательно расслабился и доверчиво продолжал рассказывать дальше.

— Они рассматривали добытое с совершенно разных сторон. Иннокентий — тот историк, читает бумажки. Горница! Андрей же по образованию химик... был, он любил химию и любил алхимию.

— Алхимию? — на всякий случай переспросил Пьер, не зная, понимать ли это прямо или как одно из словечек странного свидетеля.

— Алхимию, — подтвердил Викентий Алексеевич. — Он любил всякие соединения веществ и с ними экспериментировал. Про это он со мной тоже говорил, да я не все понимал. Я ж не специалист.

— А что вы знаете о наследстве, которое Андрей Яковлевич получил из Греции?

Свидетель моментально сник. Он испугался — Пьер это ясно видел. Сомнения, колебания, страх так ясно отразились на его лице, что маленький сыщик даже почувствовал облегчение — наконец-то он нашел кого-то, кто прольет свет на это самое проклятое наследство! Разговорить же Мажинского — это он сможет, ведь видно, что человек в сомнениях: рассказывать или не рассказывать?

— Говорите, — подбодрил он. — Из этой комнаты ничего не выходит.

— Джезва, — пробормотал свидетель.

Пьер кивнул. Пусть будет джезва! Ему уже казалось, что он вполне проникается теми чувствами, которые Викентий Алексеевич выражал столь странным способом. Ну ясное дело — джезва! А еще ротонда и кобура! И про Хохолка все правильно — инкубационный! И возразить на это нечего!

— Если желаете, — сказал он, — мы с вами можем пойти прогуляться, и вы мне все расскажете, так сказать, частным порядком.

— Андрюша просил никому ничего не говорить, — как-то по-детски произнес Мажинский. — Я слово дал.

Пьер невольно улыбнулся. Ему показалось, что свидетель сейчас добавит: «Честное пионерское!»

— Я понимаю вас. Слово надо держать. Я и сам в этом отношении... ну просто зануда! Но ведь, я думаю, Андрей Яковлевич не мог знать, как будут развиваться события. Вам кажется, что важнее сдержать данное слово, чем найти и наказать того, кто его убил?

У свидетеля вид был совсем несчастный. Стало ясно, что Пьер попал в больное место.

— Андрюша несколько раз повторил, — объяснил Мажинский, — чтобы я никому и никогда ничего не рассказывал. Понимаете? Я обещал и собирался обязательно слово сдержать. Но он попал в беду... в большую беду.