Книга Искатель, 2012 №2, страница 42 – Владимир Лебедев, Татьяна Косова

— Это гиппеаструм, — объяснила я.

— Как?

— Гиппеаструм.

— Господи! Похоже на гиппопотама. А просто астрой назвать нельзя?

— Нельзя. Тогда уж лилией называй, его еще называют комнатной лилией. Или королевским цветком — за красивые цветы. Улька, ты только посмотри! Гиппеаструм цветет один раз в год, а когда мы в прошлый раз у тебя были, он тоже цвел! Я очень хорошо помню! Доцветал уже.

— Да? — равнодушно отозвалась Ульяна. — Не помню. Ты что-то путаешь, наверное.

— Ничего я не путаю. Ты не пересаживала цветы?

— Вроде нет. А второй раз он не может зацвести?

— Очень редко.

— Ну и радуйся, — добавила Лизавета, любуясь бутоном.

Череп нашелся как раз под гиппеаструмом. На звуки наших голосов он высунул из панциря свою смешную мордочку; судя по ее выражению, мы оторвали его от важных философских размышлений. Ну прямо как моя Маша-Маня-Матрешка-Маруся-Марусик-Маняша-Манечка! Жалко, что Череп — черепаха, а не кот! Моей особе голубых кровей больше пристало бы выйти замуж за него, а не за Фантомаса. Любопытно было бы написать вымышленный диалог между моей Маней и Черепом, философский диалог, не какой-нибудь. Мне всегда казалось, что у меня есть литературная жилка.

Я поделилась этой идеей с подругами.

— Не забудь добавить комментарии Пернатого и критическую статью Ежки, — язвительно сказала Лизка. Она все переживала из-за того, что мы с Маней отвергли Фантомаса.

— Девочки, зайдите, — позвала Ульяна. — Череп там? Сейчас.

Она принесла охапку травы, которую успела сорвать во дворе, несмотря на октябрь, и положила перед носом черепахи. Мы вернулись в комнату.

— А может быть, завтра поговорим? — спросила хозяйка дома, глядя на наши помятые лица. — Сейчас, секундочку.

Она взяла из маленького шкафчика на стене флакон, вытряхнула на ладонь несколько таблеток, проглотила одну.

— Что это? — спросила Лизка.

— Снотворное. — Ульяна вернула остальные таблетки во флакон. — Очень хорошее, мягкое такое, мне из Израиля специально привезли.

— Ты пьешь снотворное? — хором изумились мы.

— Очень редко. И только вот такое, мягкое. Будете? Подействует минут через сорок.

Лизка согласилась сразу, я поколебалась и тоже проглотила небольшую таблеточку.

— Правильно, спать, а завтра с утра погулять поедем, а? — заискивающе спросила Лизавета. Она вообще была жаворонком, из нас троих только ей одной и могла прийти в голову мысль отправиться на прогулку до работы.

Ульяна поморщилась. Она терпеть не могла гулять.

Дом свой она спроектировала практически сама — хотя квалифицированный архитектор, конечно, помогал — и очень им гордилась, он вырос на пустом месте прямо на глазах. Она проводила там всякую свободную минуту и работать старалась только там, хотя имела и квартиру в Москве. Когда мы бывали у нее, она возила нас на прогулку, лишь уступая нашим настойчивым просьбам, особенно Лизаветиным — та обожала лес.

Ездили мы либо на поляну колокольчиков, либо на дубовую просеку. Именно так мы их называли между собой. На поляне колокольчиков, ясное дело, в изобилии росли эти милые полевые цветы, и Лизавета плела из них венки; на дубовой просеке мы собирали желуди и любовались многолетними гигантами. Но это бывало нечасто, все-таки ехать к Уле было далековато. К тому же она никому не доверяла свою машину, и Лизка мучилась — она, как уже сказано, плохо переносила езду в качестве пассажира, так что всю дорогу лежала пластом на заднем сиденье и охала. Меня же Ульяна вечно использовала: заставляла в дороге разбирать всякие документы и зачитывать ей вслух цифры и планы. Ведь вести машину и одновременно делать это самостоятельно она не могла, а терять даром время ненавидела. Это слегка раздражало, и выбирались мы к ней нечасто, но все-таки выбирались. За те десять месяцев, что прошли после новоселья, были у нее раз пять-шесть, может, больше.