Книга Дух Офуми, страница 108 – Окамото Кидо

— Что ж, благодарю вас. Будем считать, что дело улажено, – с явным облегчением в голосе промолвил Гэнъэмон. – Господин будет доволен таким исходом, да и я сам тоже теперь могу наконец перевести дух.

Тюдзабуро уже было собирался откланяться, но его задержали: из покоев усадьбы по распоряжению хозяина подали ужин. Гэнъэмон радушно угощал его сакэ, и Тюдзабуро, хотя и имел обыкновение пить совсем немного, незаметно для самого себя осушил не одну чашку. Спохватился он лишь тогда, когда услышал далекий звук колокола, пробившего шесть часов вечера.

— Будьте как можно осторожнее с таким сокровищем, – напутствовал его Гэнъэмон.

Тюдзабуро еще раз самым тщательным образом осмотрел свиток. Он был бережно завернут в старинную китайскую парчу, уложен в ящик из древесины павлонии, а сверху всё это надежно обвязали большим фуросики из плотной и дорогой ткани карасан. Под мышку он крепко прижал увесистый сверток, в свободную руку взял выданный ему из дома бумажный фонарь и вышел за ворота усадьбы.

Но на дворе стоял уже конец ноября, дни в ту пору были совсем короткими, и снаружи давно воцарилась густая тьма. Вдобавок к этому, еще с самого полудня дул сухой и пронизывающий до костей холодный ветер с далеких гор Титибу, а теперь он уже нес с собою снег: в темноте перед глазами то и дело мелькали белые холодные крупинки. Зонта у Тюдзабуро с собою не было. Чтобы ни в коем случае не намочить драгоценную ношу, он снял сверток со спины и еще крепче прижал его под левую руку. Он торопился как можно скорее выбраться в городские кварталы, где можно было бы нанять паланкин. Но, пробираясь по безлюдной и темной улице, вдоль которой тянулись ограды самурайских усадеб, он внезапно поскользнулся на раскисшей, мокрой дороге, упал навзничь и так сильно шлепнулся оземь, что фонарь в его руке тут же погас.

Сам он, к великому счастью, не получил ушибов, но внезапно погасший фонарь привел его в крайнее замешательство. До оживленных городских улиц было еще далеко, а поблизости в этой тьме не было видно ни единой караульни или огня. Он продолжал путь почти на ощупь, кое-как различая очертания дороги в кромешной темноте. Дождь, перемешанный со снегом, становился всё сильнее. Лицо приказчика нещадно секло холодной крупой, руки начали коченеть от стужи, а он, дрожа всем телом и обнимая обеими руками свой драгоценный сверток, брел дальше сквозь непогоду – и вдруг приметил где-то сбоку в вышине слабый, почти призрачный свет. Над его головой в ту же секунду шумно и зловеще вспорхнула какая-то ночная птица. Подняв испуганный взгляд на огромную темную крону дерева, Тюдзабуро внезапно похолодел от ужаса.

Это был не кто иной, как тот самый прославленный в Морикава-дзюку заколдованный гинкго, что рос при храме Сёэндзи.

Могучее дерево это высоко поднималось над старой глинобитной стеной храма и разбрасывало свои мощные ветви чуть ли не на всю ширину улицы, так что даже в самый ясный день под ним всегда лежала густая и мрачная тень. О нем среди горожан ходили всевозможные жуткие и леденящие кровь рассказы. Поговаривали, будто дерево это иногда оборачивается маленьким ребенком и тушит фонари запоздалым прохожим. Или будто однажды на самой верхушке его видели придворную даму древних времен, сидевшую с веером в руках. Одним несчастным прохожим под его ветвями будто бы невидимая сила подставляла подножку в темноте, других хватала за ворот и с силой швыряла наземь. В те суеверные времена все эти россказни охотно и без тени сомнения принимали за чистую правду. И вот теперь, в этот холодный дождливый вечер, завидев над собою колышущуюся черную массу этого исполинского дерева, Тюдзабуро вдруг почувствовал, как сердце его сжал настоящий, первобытный ужас. Днем ему, конечно, и в голову бы не пришло поддаваться страхам, но теперь, под пеленой снега и дождя, в непроглядной ночной тьме, у самого подножия этого проклятого гинкго, ноги его словно намертво приросли к сырой земле.