Книга Рука на Стекле, страница 53 – Джон Гришем

Она вынула руки из карманов. Посмотрела на них. На грязь под ногтями. На следы, которые не отмывались. На ладони, которые помнили верёвку, мох, чужое дыхание.

— Дороги нет, — сказала она. — И не надо.

Посмотрела на поляну за стеклом. На траву. На огонь. На К., которая сидела и ждала.

— Я остаюсь.

Впервые она не хотела уйти. Впервые «остаться» не звучало как приговор. Звучало как выбор. Её.

Марта стояла у ручья. Не у стекла. У ручья. Там, где вода текла и камни были серыми. Смотрела на воду. На своё отражение. На то, как оно плывёт и собирается.

Губы двигались. Беззвучно. Привычка. Три глотка. Пауза. Два. Три глотка. Пауза. Два. Ритм, который держал её все эти дни. Который не давал утонуть. Если ты считаешь, ты жива. Если ты считаешь, ты здесь. Если перестанешь — тебя не будет.

Губы двигались. Три. Пауза.

Остановились.

Марта замерла. Посмотрела на воду. На отражение. На своё лицо, которое она не узнавала и узнавала одновременно. Губы не двигались. Впервые. Не считали. Не шептали. Были. Губы. На лице. Живые.

Она не сказала ничего. Тишина без счёта была не пустой. Полной. Как кружка, из которой выпили чай и не налили снова. Полная тем, что было.

Марта отвернулась от ручья. Пошла к стеклу. Медленно. Встала рядом с остальными. Не считала шагов. Не считала глотков. Стояла. Дышала. Без пауз. Без ритма.

За стеклом ребёнок повернулся. Посмотрел на них. На пятерых. У трещины. У стены, которая была стеной всё это время и перестала быть. Стала окном. Дверью.

Замер. Как будто решал.

Улыбнулся. Впервые. За всё время. Всем лицом.

Подошёл к пню. Взял кружку. К. Ту, с буквой на дне. Поставил рядом с тринадцатой. Две кружки. Две пустые. Рядом.

Потом повернулся. Пошёл вглубь поляны. К лесу. К стволам, которые за стеклом были живыми и тёплыми. Босые ноги ступали по траве, по мху, по земле, которая была не серой, а тёмной, влажной, пахнущей корнями.

Он не оглянулся.

Мох под его ногами не прогнулся. Трава не раздвинулась. Ни следа. Только кружка помнила его прикосновение. Как будто его не было. Как будто он был воздухом, который прошёл и не оставил ничего, кроме запаха. Смола. Кора. Живое.

Сандра смотрела ему вслед. Как фигура уменьшается. Как куртка мелькает между стволами. Как красная нитка на запястье — последняя точка цвета — гаснет в зелени.

Исчез.

Поляна опустела на одного. К. осталась. Сидела у костра. Смотрела на них. На пятерых. На трещину. На воздух, который шёл сквозь неё и нёс запах живого леса в мёртвый.

Она встала. Подошла к стеклу. К трещине. Прижала ладонь. Изнутри. Пальцы легли на края разлома. Держала. Как держат дверь, которую не хотят закрывать.

Улыбнулась. Не им. Не себе. Трещине. Тому, что она есть. Тому, что не зарастает.

Мэтью смотрел на неё. На её ладонь. На трещину. На воздух, идущий сквозь неё. Тёплый. Живой. И чем-то ещё. Чем-то, что было до леса. До чайника. До ста семнадцати дней.

Он сделал шаг. К стеклу. К трещине. Остановился. Протянул руку. Кончики пальцев. Туда, где трещина была шире всего. Туда, где воздух шёл.

Коснулся края. Стекло было тёплым. Как кожа. Как чужая щека.

И тогда он почувствовал.

С той стороны. Сквозь трещину. Сквозь стекло и воздух и всё это время. Тёплое. Мягкое. Живое. Кончики чужих пальцев. Маленьких. Детских. Прижались к его пальцам.