Книга Рука на Стекле, страница 52 – Джон Гришем

Мэтью вдохнул. Глубоко. Впервые за все дни. Рёбра раздались, и что-то внутри щёлкнуло. Не кость. Другое, сжатое так долго, что он забыл, как оно называется.

Сандра стояла ближе всех к стеклу. Ладонь лежала на поверхности, там, где трещина начиналась. Пальцы мокрые. Ладонь горела. Она не убирала руку. Смотрела, как трещина растёт — медленно, как корень, пробивающий мёрзлую землю.

За стеклом поляна дышала. Трава шевелилась, настоящая, зелёная, с прожилками света. Костёр горел ровно, без дыма. Чайник стоял у огня. Пар поднимался и не таял, шёл вверх прямой ниткой.

К. сидела у костра и смотрела на них. Неподвижно. Так смотрят из окна на тех, кто наконец подошёл к дому.

Ребёнок стоял рядом. Босой. Куртка мешком. Красная нитка на запястье. Он не смотрел на них. Смотрел на пень, на кружки — на две пустые, К. и тринадцатую, с трещиной.

Тишина была другая. В ней можно было стоять и не заполнять её звуком. Слышать, как воздух идёт сквозь трещину. Тихо. Ровно.

Сандра убрала руку от стекла. Посмотрела на ладонь. На месте, где кожа касалась трещины, остался след. Тёплый. Как ожог наоборот.

Она повернулась к стеклу. К ребёнку. Он поднял голову. Серые глаза. Прозрачные. Без дна.

Сандра открыла рот, закрыла. Губы дрожали. Три года она несла слова, которые не выходили.

— Ты закричал, — сказала она. — Я услышала. Поздно. Но услышала.

Сглотнула. Горло двигалось, будто глотало камень.

— Я отпускаю.

Ребёнок моргнул. Один раз. Медленно. И этого было достаточно.

Мэтью подошёл к стеклу. Остановился в шаге. Посмотрел на К.

Она сидела у костра. Руки на коленях. Голова чуть наклонена, волосы падали на лицо. Те же. Те самые. Он помнил, как она заправляла их за ухо, когда ставила чайник. Когда говорила: «Подожди, я налью». Когда уходила.

Он прижал ладонь к стеклу. Рядом с трещиной. Там, где поверхность была целой. Холодной. Гладкой. Чувствовал холод сквозь кожу. И тепло. Одновременно.

— Я ставил чайник, — сказал он. Голос хриплый, от молчания.

— Вместо тебя. Я ставил чайник, а ты уходила. И я не пошёл.

Пальцы на стекле побелели. Давил. Чтобы стекло знало, что он здесь. Что не уйдёт. Что наконец пришёл.

— Прости.

К. подняла руку. Прижала ладонь к поверхности. Изнутри. Напротив его ладони. Стекло между ними. Тонкое. Холодное. Несуществующее. Он чувствовал её тепло. Сквозь.

Она не сказала ничего. Губы не шевельнулись. Не нужно было.

Мэтью убрал руку. Отошёл. Сел на мох. Руки на коленях. Ладони вверх. Пустые. Впервые пустые без чайника.

Анна стояла у края стекла. Игла в руке. Без нитки. Смотрела на трещину. На воздух, идущий сквозь неё. Смола. Кора. Живое. Пальцы сжимали иглу, разжимали. Три года она шила. Игла входила в ткань и выходила. Три года пальцы двигались, а она не знала, что шьёт. Не помнила. Не хотела помнить. Помнить — значит признать, что платье для К. лежит в палатке и никто его не наденет. Что рубашка для ребёнка, которого не было, закончена и не нужна.

Анна подошла к стеклу. Прижала ладонь к целому месту. Холодному. Закрыла глаза.

— Я слышу.

Она открыла глаза. Посмотрела на руки. На иглу. Положила её на мох. Металл коснулся земли. Впервые игла лежала не на рабочей поверхности.

Лиз стояла позади всех. Руки в карманах. Плечи ссутулены. Смотрела на стекло, на К., на ребёнка, на трещину, на воздух, который пах живым. Долго. Молча. Та самая Лиз, которая с первого дня говорила «я уйду». Которая уходила и возвращалась. Которая копала землю ногтями и не помнила зачем. Которая просыпалась в чужих палатках и не знала, как туда попала.