Книга Рука на Стекле, страница 31 – Джон Гришем

Мэтью сел. Вылез из палатки.

Поляна была тёмной. Костёр догорел до углей, и угли тлели, красные, влажные. Палатки стояли тёмными пятнами. Ручей шумел тихо.

Шаги не прекращались. Вокруг палаток. По кругу. Медленно. Мох глушил звук, но не до конца. Мэтью слышал. Каждый шаг. Каждую паузу между шагами.

Он обошёл костёр. Обошёл пень. Подошёл к палатке К. Шаги были здесь. Совсем рядом. За брезентом. Или перед брезентом. Мэтью не знал. Остановился. Слушал.

Шаги прекратились.

Тишина. Полная. Даже ручей стих. Даже угли перестали потрескивать. Воздух стал густым, плотным — Мэтью дышал через него, как через воду.

И увидел тень.

Маленькая. Между стволами. Не стояла — покачивалась. Переступала с ноги на ногу. Куртка мешком. Руки вдоль тела. Босые ноги на мху.

Мэтью не шелохнулся. Стоял. Смотрел. Тень была без лица. Без деталей. Только контур.

— Ты был, — сказал Мэтью. Тихо. Не громче дыхания. — Я знаю.

Тень качнулась. Один раз. Вперёд. Как кивок.

И исчезла. Не ушла — просто перестала быть. Между одним вдохом и другим. Мэтью моргнул — и между стволами было пусто. Только темнота.

Он стоял ещё долго. Минуту. Две. Ждал, что тень вернётся. Не вернулась.

Мэтью пошёл к пню. Остановился.

На пне стояла кружка. Тринадцатая. С трещиной. С зелёной полоской. Та, которую Сандра прятала под спальником три года. Та, которую достала для ребёнка, который придёт. Та, которую ребёнок держал двумя руками и прижимал к груди.

Сандра не доставала её. Мэтью знал. Он видел: она спала. Не выходила. Не подходила к пню.

Но кружка стояла здесь. На пне. Рядом с кружкой К. Рядом с ниткой, которая исчезла. Рядом с буквой, которая хотела быть видимой.

Мэтью смотрел на неё. На трещину. На полоску. На пустоту внутри. Не трогал.

Кто-то достал её. Не Сандра. Не он. Не Лиз, не Анна, не Марта.

Кто-то, кого не было.

Утром Лиз подошла к Анне. Анна сидела у своей палатки, низко опустив голову. Игла в пальцах. Нитка тянулась из-под руки, тонкая, красная. Пальцы двигались быстро, методично, без остановки. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

Лиз встала рядом. Смотрела. Молчала. Потом не выдержала.

— Что ты шьёшь?

Анна не подняла головы. Пальцы не остановились. Игла входила в ткань, выходила, входила. Стежок за стежком. Ровные. Мелкие.

— Анна. Что ты шьёшь?

Анна остановилась. Подняла голову. Посмотрела на свои руки. На то, что лежало у неё на коленях. Маленькое. Серое. С воротником. С рукавами, короткими, на тонкие руки.

Рубашка. Детская. На ребёнка трёх-четырёх лет. С красной ниткой на воротнике.

Анна смотрела на неё. На свои пальцы. На иглу, которая всё ещё торчала в ткани, на середине стежка. Будто шил кто-то другой, а она только сейчас заметила.

— Я не знаю, — сказала Анна. Голос тихий. Растерянный.

Лиз смотрела на рубашку. На маленький воротник. На красную нитку. На швы — ровные, аккуратные.

— Ты не шила это раньше, — сказала Лиз.

Анна посмотрела на неё. На свои руки. Снова на рубашку.

— Нет, — сказала она. — Не шила.

Пауза. Игла в ткани. Красная нитка на воротнике.

— Но пальцы помнят, — сказала Анна. — Пальцы помнят, как шить. Для кого. Какого размера. Где воротник. Где рукав. Я не помню. Пальцы помнят.

Она опустила голову. Снова начала шить. Игла вошла в ткань. Раз. Два. Три. Лиз смотрела ещё несколько секунд. Потом ушла. Не спросила, для кого. Не надо было спрашивать.