Книга Рука на Стекле, страница 32 – Джон Гришем

Анна шила до вечера. Не ела, не пила, не поднимала головы. Когда стемнело, рубашка была готова. Маленькая. Серая. Красная нитка на воротнике. Анна положила её на пень. Рядом с кружками. Рядом с тринадцатой. Рядом с кружкой К.

Никто не спросил, зачем.

Ночь. Мэтью не спал. Сидел у пня. Смотрел на кружки. На тринадцатую. На рубашку Анны, которая лежала рядом, серая, маленькая, ненужная. На красную нитку на воротнике.

Тишина. Ждущая. Как комната, в которой кто-то только что вышел и ещё не закрыл дверь.

И Мэтью увидел.

На ободке тринадцатой кружки. Там, где трещина. Там, где керамика была тонкой, почти прозрачной. Капля. Маленькая. Прозрачная. Выпуклая. Висела на краю, держалась за керамику, натянутая. Не падала. Не росла. Просто висела.

Мэтью смотрел на неё. Не моргал. Капля была чистой. В ней отражался огонь углей — маленький, красный, перевёрнутый. Зрачок, который смотрит изнутри.

Он протянул палец. Медленно. Кончик пальца приближался к капле. Миллиметр. Полмиллиметра. Замер. Не коснулся.

Потому что если коснётся — капля упадёт. Если упадёт — оставит след на мху. Тёмный. Влажный. Настоящий. И след будет означать, что всё было. Что ребёнок был. Что ночь была. Что дыхание было. Что рука остывала. Что пальцы сжимались и разжимались. Что кто-то сказал одно слово перед тем, как закрыть глаза.

Мэтью убрал палец. Положил руку на колено. Ладонь вверх. Ожог белел в темноте.

Капля висела. Не падала.

Мэтью сидел. Смотрел. Ждал. Не знал, чего. Что капля упадёт. Что кто-то придёт и сотрёт её. Что утро наступит и заберёт.

Капля висела. И мох под кружкой был сухим. Пока.

Мэтью не сомкнул глаз до рассвета. Капля не упала. Но к утру, когда серый свет начал просачиваться между стволами, Мэтью увидел: мох под кружкой потемнел. Чуть-чуть. На полтона. Будто влага просочилась не сверху. Изнутри. Сквозь трещину. Сквозь керамику. Сквозь то, что не должно пропускать.

Капля висела. А мох был влажным.

Мэтью смотрел на тёмное пятно. На каплю. На трещину, из которой сочилось. Медленно. Терпеливо. Как из раны, которую не зашили.

Он не тронул кружку. Не вытер пятно. Просто сидел. И смотрел, как капля висит. И не падает.

Марта не пила воду. Сандра заметила это на третий день.

Вышла из палатки, потому что лежать было нельзя: тело лежало, а голова ходила по кругу. Ноги сами понесли к ручью.

Марта сидела на берегу. Кружка стояла рядом — полная. Вода не убывала. Марта смотрела на неё так, как смотрят на чужую вещь, которую забыли вернуть.

Сандра села в двух шагах, положила руки на колени. Красная нитка на запястье — узел, три витка — ловила свет, которого не было. Свет проходил сквозь неё.

Они сидели. Вода текла. Камни на дне — гладкие, серые. Сандра смотрела на них и считала. Один. Два. Три. Остановилась. Счёт не помогал.

— Ты не пьёшь.

Марта не повернулась.

— Не хочу.

— Ты всегда пьёшь.

— Знаю.

Пауза. Вода текла. Где-то в лесу упала ветка.

— Марта.

— Не надо.

— Что не надо?

— Спрашивать. Ты спросишь. Я не смогу. Ты уйдёшь. Я останусь. Буду сидеть. Считать. И не остановлюсь. Потому что если остановлюсь — услышу.

Сандра молчала. Смотрела на воду. На отражение, которое плыло и не плыло.

— Что услышишь?

Марта повернула голову. Медленно. Лицо серое. Изнутри.

— Его голос.