Книга Королева Лета, умри, страница 99 – Любовь Минеева

Но все равно – городской девице проигрывает. Молодость всегда красивее, желаннее, притягательнее. Куда Марье до девичьих тонких запястий с браслетами и изящными золочеными часиками? До нежной шейки с пульсирующей венкой? До нарядной блузки с приколотой брошью и завитых локонов, уложенных в замысловатую прическу? Свернуть бы ей эту вертлявую головешку, как сороке надоедливой!

Судьба не дала им деток. Несмотря на все свое крестьянское здоровье, выносить и родить Марья так и не смогла, сколько они ни пытались. Муж сдался первый, посмотрел на нее обреченно, как на прокаженную, и смирился. А она смириться так и не смогла, бывало, плакала ночами, но Сашу это только раздражало. Ни капли жалости или сочувствия, будто она в чем-то виновата! Вот был бы ребеночек – все пошло бы по-другому…

Сама не заметила, как дошла до дальнего склада. Кладовщица, Катерина, когда-то – Марьина одноклассница, а нынче – жена главного механизатора Зотова, встретила ее угрюмо. Тоже, поди, опечалена тревожной новостью. Но вскоре выяснилось, что подруга не в духе по другому поводу.

— Ну что, видала? Так и торчит там, у твоего? Контора открыться не успела – она уже тут как тут. И шастает, и шастает, вот же шлендра! А Людка, слыхала, че рассказывает? Пришла она в тот барак Вадьку своего искать. Зашла в одну из комнат, свет включила – на пяти койках – все кувыркаются! Нет, ты можешь себе такое представить?!

Катерина, суровая сорокалетняя баба, закаленная разговорами в ремонтных мастерских, в выражениях не стеснялась.

— Отлей-ка мне керосин в канистру. Запиши в счет зарплаты, – устало ответила Марья и зачем-то добавила: – Старую саманку разобрали, хлам надо сжечь.

— Не тот хлам ты сжигать собралась, Маня.

Резкими движениями, в которых так и сквозило недовольство, Катерина бухнула грязную десятилитровую канистру на пол и сунула в носик шланг, тянущийся из здоровенной бочки.

— Долго мы это терпеть будем?

— Когда они уберутся отсюда?

— Вот же приперлися на нашу голову!

Марья повернулась на гомон голосов – несколько женщин столпились у входа на склад, видимо, пошли за ней, заметив идущей из правления. Все – еще не старые, моложе нее, замужние, в самом соку, у всех – дети. И всем им этот барак с двенадцатью пришлыми девицами – как бельмо на глазу. Да что там бельмо! Как нож в сердце!

Они приехали в конце мая – нарядные, шумные, восторженные, на все глядящие широко распахнутыми глазами: ой, какой большой трактор! А можно посидеть в кабине комбайна? А эта штука как называется? Мужики-колхозники ходили вокруг них петухами, всё терпеливо рассказывали, пытались шутить и краснели от счастья, когда девчонки заливались смехом над их пошловатыми шутками.

Фабрика отрядила в колхоз молодых и незамужних – взрослые-то бабы, с семьями да детьми, разве согласились бы поехать? Нет, поехали бы, коли заставить, но гомону будет – мама не горюй. Проще отправить этих, ничем не обремененных практиканток да вчерашних студенток, самой старшей, Олесе Валерьевне, двадцать пять. Мастерица в модном платье с широким подолом, который так и норовил взлететь выше неба при первом же порыве ветра и открыть все то, что приличные женщины старательно прячут. Вертихвостки, ветрогонки, бесстыдницы. Но мужики пришли в поросячий восторг.