Книга Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3, страница 187 – Жоубао Бучи Жоу

Если до этого Чу Ваньнин был слегка сбит с толку, то сейчас пребывал в полном ужасе.

Нет, ему, верно, это чудится!

Чем еще объяснить то, что сей великовозрастный «дитятко» вдруг стал вести себя так странно, будто наелся каких-то неправильных зелий?

Мо Жань вытянул из чаши бумажку и развернул.

Прочтя написанное в ней, он сперва выдохнул с облегчением, а потом вдруг снова напрягся.

— Ну, чего там? – поинтересовался староста.

Мо Жань показал ему бумажку. Взглянув на нее, староста засмеялся.

— Ха-ха, а удача и впрямь на вашей стороне, господин бессмертный Мо! Хорошо, что с вами не приехали сестрицы-соученицы по духовной школе, а то какая-нибудь из них бы точно обиделась.

Чу Ваньнину и до этого было интересно, что же за вопрос попался его ученику, а после слов старосты он и вовсе, сгорая от любопытства, уставился на бумажку таким взглядом, словно жаждал проделать в ней дырку.

— Но позвольте, уважаемый староста, разве это не нарушение правил? – со смешком произнес Мо Жань. – Все отвечали только на один вопрос, а этот – как на целых три.

— Повезло вам, конечно, господин бессмертный, вытянуть именно эту бумажку, – ответил староста. – Но если вопрос вам не по душе, кидайте обратно и тяните новый.

Если он будет тянуть снова, вполне возможно, вытащит еще один вопрос в духе «Какие бабы красивее: с длинными ногами или с тонкой талией?».

— Ладно-ладно, пусть остается этот, – с улыбкой согласился Мо Жань.

Вернув бумажку старосте, он громко объявил:

— Мне выпал такой вопрос: «Расскажите о трех самых любимых людях в вашей жизни».

Чу Ваньнин молча смотрел на него.

Тут к костру вернулась Лин-эр с красными от слез глазами. Боясь, как бы кто не увидел, что она только что плакала, девушка не стала протискиваться вперед, а села как можно дальше от костра, так что Мо Жань ее не заметил.

Честно говоря, после того как вопрос прозвучал вслух, Мо Жань вообще перестал на кого-либо смотреть. Вопрос оказался чересчур личным. Мо Жань стеснялся глядеть кому-нибудь в лицо, уверенный, что тогда не сможет выдавить из себя ни слова, поэтому стал смотреть на огонь, заплясавший в его черных зрачках.

Отблески пламени то выхватывали из темноты его красивое лицо целиком, то вновь прятали его в вечерних сумерках. Мо Жань долго в глубокой задумчивости глядел на огонь, прежде чем наконец заговорил:

— Тогда первой назову свою матушку. Она покинула меня довольно рано, и я, по правде говоря, уже почти не помню ее лица. Помню только, что, пока она была со мной, у меня всегда была еда и спалось мне сладко и безмятежно. Так что, если говорить о трех самых любимых людях, моя матушка будет одной из них.

Староста кивнул, сказав:

— Каждая мать любит свое дитя, как корова – своего теленочка. Хорошо, один человек господину бессмертному засчитан.

— Тогда вторым будет мой старший соученик. Он всегда был очень добр ко мне, и, пусть мы не связаны кровными узами, для меня он как брат.

Чу Ваньнин знал, что Мо Жань ответит именно так, поэтому почти не испытал никакого волнения и его лицо тоже осталось бесстрастным. То, что Мо Жань упомянет Ши Мэя, было очевидно с самого начала. Чу Ваньнин собственными ушами слышал, что Мо Жань сказал «Ши Мэю» тогда, на озере Цзиньчэн, поэтому совершенно не удивился. Он просто глядел на озаренного светом костра молодого человека перед собой, на его твердые, словно выструганные из дерева черты – красивые и в то же время несущие на себе печать внутреннего упрямства.