Книга Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея, страница 126 – Генри Лайон Олди

— Пифия велела передать: «Пенным Братством будет править тот, у кого трещит скорлупа!»

— Что это значит?

— Что пифиям нельзя верить. Что у пифий вместо разума — дым горящего лавра. Если понадобится, я расколю столько яиц, что из их скорлупы сложат новый Олимп. Но править морской пеной будет мое потомство. Это так же верно, как и то, что глубинами моря правит мой дед, могучий Посейдон.

И, обернувшись к дочери:

— Готовься. Скоро этот придет за мной.

— Амфитрион? Нет, не придет.

— С лисой покончено. У него осталась единственная клятва.

— Ты убьешь его?

— Разумеется. Или ты хочешь, чтобы он убил меня? Я пощадил отца. Я бы пощадил и сына, не разбрасывайся он пустыми клятвами. Проклятье! Я бы вознес его к небесам. Осыпал золотом. И что же? В лучшем случае я подарю ему легкую смерть.

— Он не придет. У Фив нет выхода к морю. У Фив нет флота. Как ему прийти? По воде, как по суше? В одиночку?!

— Он три года бродил по Пелопоннесу. Зачем?

— Искал очищения.

— И только? — мрачно улыбнулся Птерелай.

— Не ходи, — просит Алкмена. — Не ходи на войну.

— Надо, — отвечает он. — Ты сама знаешь, что надо.

— Не ходи…

Рабыня-эфиопка расчесывает Алкмене волосы. Гребень серебряный, тонкой работы. Между зубьев — ямки для благовоний. В покоях пахнет мятой и миртом. Так сбрызгивают ловушки, вспоминает Амфитрион. И улыбается: ловушки больше не нужны.

— Я еще не на войну, — говорит он. — Я к Креонту.

Алкмена вздыхает:

— Это значит, на войну. Кому ты лжешь?

Он молчит.

— Мой отец простит. Он вернет тебе клятву. В царстве мертвых нет памяти, там легко прощать. Мой отец простит тебя, и все будет хорошо.

Я не прощу, молчит он. Я не отдам клятвы.

Рабыня вдевает серьги в уши госпожи. Серьги трехглазые, в виде тутовых ягод. Лоб Алкмены обвивает шнур с золотыми нитями. Рабыня завязывает шнур и начинает делать госпоже прическу. Волосы разделяются на мелкие пряди. Пряди заплетаются в косички. Косы собираются в узел на затылке. Очень сложно. Очень важно. Рухни небо — рабыня и глазом не моргнет.

— Ну и что? — говорит Алкмена. — Проживем и без детей.

Ты быстро привыкла к роскоши, думает он, любуясь женой. Нет, не так: ты быстро вспомнила, что такое роскошь. Боги, даруйте ей долгую и счастливую жизнь! Она достаточно вынесла. Амфитрион знает: в сердце ухоженной, душистой Алкмены прячется верная спутница, без ропота вынесшая три года скитаний. Если понадобится, она снова отправится в путь. В дождь, в сушь, по разбитым дорогам. Боги, сделайте так, чтобы не понадобилось!

— Возьмешь Елену, — Алкмена кивает на эфиопку. Рабыню стали звать Еленой с тех пор, как никто в Фивах не сумел произнести ее настоящее имя. — Она красивая. Или кого-нибудь еще. Из свободных. Они родят тебе сыновей. Я приму мальчиков, как родных.

Рабыня смеется. Изгибается всем пышным, цветущим телом. Елене весело. Елена готова хоть сейчас. А что мальчики выйдут смуглые, с вывернутыми губами — это ничего. Эфиопка знает: у господина бабушка — из Людей-с-Обожженным-Лицом^[82]. Госпожа рассказывала. Господин свой, от него пойдут хорошие дети.