Книга Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея, страница 123 – Генри Лайон Олди

— Взять, Лайлап! Взять!

Кефал выкрикнул приказ за миг до того, как пес сорвался с места. Если изменило копье — хотя бы спустить пса. Бросился бы Лайлап на Алепо без приказа хозяина? Теперь этого уже никто не узнает. Охристая вспышка — лисий хвост исчез в зыбком разломе. Высверк полированной меди — собачье тело стрелой ударило вдогон. Мир дрогнул, подернулся рябью; застыл в ожидании. Амфитрион шумно выдохнул, а вдохнуть не успел. Лопнуло пространство на дальнем конце луга, из трещины выметнулась огненная воля, дитя Диониса Освобождающего, и следом, роняя слюну на цепочку гаснущих искр — медная смерть, выкованная Гефестом Хромым.

Далеко, в Тиринфе, вздрогнул на ложе другой, смертный хромец — не вставая, зажмурившись, Алкей Персеид трясся всем телом, будто гнался за неуловимой лисой. На лице Алкея застыла каменная улыбка бойца, вступившего в последний бой.

Мелькнули. Исчезли.

Лишь дымится на лугу черная проплешина.

И началось — быстрее, быстрее… Горящие росчерки не успевали гаснуть, пересекая друг друга, возникая из ниоткуда и исчезая в никуда. Сотни металлических псов преследовали тысячи огненных лис, сливаясь в единое целое, в дождь медных стрел с наконечниками из слепящего пламени. Стрелы-иглы прошивали мир насквозь пылающими стежками. Еще чуть-чуть — и пожар сошьет заново все мироздание, изъязвленное дырами, от мрачных глубин Аида до заснеженной вершины Олимпа, от бездн Тартара до свода небес!

И вдруг — прекратилось.

Воздух дрожал от напряжения, загустев студнем. Мушками в янтаре, Лайлап и Тевмесская лисица замерли в бесконечной погоне. Две трещины раскололи янтарь. Из первой выметнулся и увяз медный пес. Во вторую стремилась, и никак не могла ускользнуть лиса. От разломов змеились другие, мелкие трещинки. Их сеть ползла по обгорелой земле, по камням и деревьям. Ломкими черными нитями они тянулись в небо. Трескались основы, фундамент бытия. Всеразрушающий меч и непробиваемая броня — двум чудесам, двум чудовищам не было места под одними небесами, на одной земле. Миру не хватало прочности, мир грозил осыпаться черепками перекаленной амфоры, забытой в печи нерадивым гончаром. Умолкли птицы, боясь взлететь с ветвей. Кони стригли ушами, разучившись ржать. Дыхание встало комом в глотках людей. И в мертвой тишине, пролитой на землю, срывающийся шепот Кефала прозвучал раскатом грома:

— О боги! Сжальтесь…

Боги услышали.

Из лисьего разлома выступил гибкий, женственный юноша. Тряхнул золотыми кудрями, нахмурил брови, делаясь старше. Оброс густой, всклокоченной бородой; кудри превратились в космы, битые сединой. Сверкнули очи из-под кустистых бровей. Взлетел над головой тирс, увитый плющом. Впервые после восшествия на Олимп новый бог, Дионис Косматый, принял свой грозный облик.

Луговину затопил резкий запах молодого вина.

Из песьего разлома выбрался, морщась и припадая на обе ноги, коренастый бородач в кожаном фартуке кузнеца. Могучие плечи, руки молотобойца, в глазах — отсветы подземных горнов. Грудь поросла жестким, курчавым волосом. Громадный молот казался пушинкой в лапах гостя. Давно Гефест Злопамятный не выходил на поверхность земли, и земля содрогалась от тяжести своего правнука.

Вонь гари выжгла хмельной дух.

Тирс и молот воздвиглись двумя армиями, готовыми сойтись в сражении. Каждый из богов дал слово, создавая чудо. А слово бога — крепче адаманта. Значит, надо отстаивать сотворенное тобой. Бороться за свою правду, платить за нее любую цену, вплоть до последней, разорительной. Потому что кто бы ни победил — слово одного из Олимпийцев окажется пустым звуком.