Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 114 – Генри Лайон Олди

Тридцать раз я!

Десятки глоток, не имеющих ничего общего с человеческими, исторгли рев, безумный хохот, бешеное ржание. Делиад, брат мой! Хочешь жертвенной крови? Пей вдосталь!

Кровь на вкус соленая, как любая другая. Как моя собственная.

Кровь на вкус сладкая.

— …да, господин мой, твой сын. Твой младший сын.

Казни меня. Казни любой смертью.

Только не отдавай ему на растерзание.

— …да, он стоял. Люди так не стоят. Нет, господин мой, я далек от оскорблений. Он стоял на двух лошадях. Тех, которые были в упряжке. Он стоял на их спинах, широко расставив ноги.

Стоял и не падал.

— …они тоже стояли, господин мой. Упряжные лошади. Если бы я не знал, что они из плоти и крови, я счел бы их статуями. Они не шевелились, вросли в землю. Даже ушами не стригли. На них устоял бы и ребенок.

Нет, ваш сын не ребенок. Я не знаю, как его назвать.

— …табун. Они кинулись на нас, ваши кони. Кинулись точно волчья стая. Они были пальцы. Нет, я не сумасшедший. Они были как пальцы одной руки. Я никогда не видел, чтобы табун вел себя так.

Говорят, у вас лучшие кони на всем Пелопоннесе. У вас самые страшные кони, господин. Лучше бы я пошел охотиться на львов.

— …да, зубами. Вы видели трупы, господин мой. Я не вру, это легко определить с первого взгляда. Помните: волчья стая? Если бы лошади просто били нас копытами, я бы еще понял. Они рвали нас зубами, как хищники. Я сам видел, как вожак вцепился Автомедонту в шею. Мотнул головой, поднял в воздух. Когда Автомедонт упал на землю, вожак оторвал ему кисть руки.

Да, Автомедонт. Это он убил второго вашего сына.

— …мне повезло. Я калека. До конца моих дней.

А может, не повезло. Сколько их осталось, этих дней? Казните меня, господин мой. Самой лютой казнью, какую сочтете достойной местью за сына. Я буду благословлять вас до последнего вздоха.

Только ему не отдавайте.

Женщины рыдали. Царапали ногтями щеки. Рвали на себе волосы. Посыпали головы пеплом, взятым из очага. Раздирали одежды. Эвримеда молчала, словно онемела.

Окаменела.

Она молчала и раньше, когда я привез во дворец мертвого брата. Молчала, омывая тело Делиада. Служанки дивились: ни слезинки. Ни всхлипа. Ни вздоха. Жили только руки: вот они берут тряпицу. Вот смачивают тряпицу в воде. Скользят по трупу сына. Все повторяется: тряпица, вода, движение. Пирена мать омывала иначе, крича и стеная. Обугленного Пирена было страшно видеть, не то что мыть для погребения. Ягненок на вертеле, забытый нерадивым поваром над огнем, выглядел бы лучше.

Делиад лежал, как живой.

Я не видел омовения. Это дело женщин, мужчин туда не пускали. Я его слышал. Плач, вой, горестные выкрики. И молчание мамы. Его я слышал громче всего. Про руки и тряпицу позже рассказала Аглая. Она это рассказывала всем желающим. Люди слушали, затаив дыхание, словно рассказ о небывалом подвиге.

Чистого Делиада умастили оливковым маслом, смешанным с благовониями. Увенчали сельдереем и еловыми ветвями. Облачили в белый хитон. Скололи ткань на плечах золотыми фибулами. Формой заколки напоминали боевые шлемы. Казалось, два воина пришли охранять молодого господина.

Кусочек золота в рот — заплатить Харону-перевозчику, иначе не пустит в челнок. Медовую лепешку в сжатые пальцы — задобрить пса преисподней, трехглавого Кербера. Аромат гиацинта и майорана — посвященные Гермию Душеводителю, эти запахи должны были обеспечить душе покойного удачу на подземных дорогах.