Онлайн книга «Золотой лук. Книга II. Всё бывает»
|
Помню. Все помню. Вот она, моя жизнь. Семнадцать лет на Пелопоннесе. Два года странствий. Вся жизнь за одну ночь? Спасибо, Пегас. Без тебя я никогда бы не увидел свою жизнь с высоты птичьего полета. Ты летаешь быстрее ветра, Пегас, быстрее хода времени. Из прошлого — в настоящее. Из сегодня — во вчера. Из тогда — в сейчас. Память памятью, а надо жить дальше. Конь делает лихой разворот в воздухе. Сердце екает в груди, ухает в пропасть. Мы еще полетаем с тобой, Пегас. Мы вдвоем, ты и я. Одни в бескрайнем мире, над спящей землей. Но сейчас нам пора в Эфиру. 3 Столпотворение в Эфире Площадь была полна народа. Стояли в переулках, в торговых рядах. Держали факелы. Ветер трепал пламя, как пес тряпку, рвал в клочья. Люди молчали. Столько людей, и все молчат! Если зажмуриться, можно счесть, что никого нет. Дыхание, вырывающееся из ртов и носов — шум моря. Я на Эрифии, соленые воды омывают берег. Недвижный утес — это Хрисаор. Сейчас из дома выйдет Каллироя с корзиной белья, выбежит радостный Герион, запустит три гальки по водной глади… Я открыл глаза. — Мой сын! — возгласил Главк Эфирский. — Счастливый день! Мой сын вернулся! Счастливая ночь, подумал я. Отец стоял в десяти шагах от меня, нас разделяла чаша. Фонтанчик плясал бойчей обычного: должно быть, Пирен тоже радовался приходу отца. Над моим плечом фыркнул Пегас. Конь вел себя спокойно, не раздражался присутствием толпы. Увеличиваться в размерах он не собирался. Я вспомнил, как это было, когда колонны ломались сухим тростником, а крыша норовила съехать набекрень — и порадовался достойному поведению Пегаса. Конь фыркнул еще раз: должно быть, Пегас смеялся над моими глупыми мыслями. Почти без разбега он взмыл в черные небеса, растворился в темноте. Я не препятствовал. Тайное знание дрожало во мне. Звенело натянутой струной под пальцами кифареда. Если я захочу, позову, Пегас вернется. Это так же точно, как то, что я способен шевельнуть пальцами, топнуть ногой, наклониться и поднять с земли камешек. Золотая уздечка? Цепи нам не нужны. — Мой сын! — отец плакал. Впервые я видел его плачущим. — Мой сын вернулся! Мой сын герой! Вся Эфира гордится наездником, укротившим Пегаса! Это я-то лошадник? Мой сын, вот кто настоящий лошадник! — Изгнанник, — напомнил я. — Я изгнан, я запятнан убийством. Отец, прости! Я бы не посмел вернуться… — Запятнан? Ты?! Властным жестом отец велел мне молчать: — Разве крылатый Пегас допустил бы к себе человека, испачканного скверной? Носил бы такого в поднебесье? Да он бы убил сквернавца, не отходя от источника! Не говори мне больше о скверне, сын мой Гиппоной! Ты чище снегов на вершине Олимпа! — Он чист! — откликнулась толпа. — Герой! — Укротитель Пегаса… — Гордость Эфиры! — Филомела-красильщика убил. Пьяницу… — Телефу голову проломил! — Ликаону опять же… — Алкимена прикончил, дротиком… — Пегас? — Какой Пегас? Главкид[19], младший… — Вот дурья башка! Ему про Пегаса, он про Главкида… — Нигде такого нет. Только у нас, в Эфире… — Не всякому дано! — Не всякому дано побывать в Эфире! — Слава! — Ксесиас![20] — Слава в веках! Рядом с отцом рыдала мама. Утирала слезы краем плаща. Я помнил этот плащ, верней, темное покрывало. Оно было на матери, когда она смотрела в трапезной, как я ем кашу, сдобренную козлятиной. Я еще сдуру решил, что в каше яд. |