Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 107 – Генри Лайон Олди

— Пустяки, — согласился я.

— Мой сын, — отец осушил чашу до дна. Налил снова. — Взнуздал Пегаса. Летал в небе. Мой сын. Ты всегда был моим сыном. Всегда будешь. Знаешь?

Я кивнул.

Что-то блеснуло у меня на плече. Я опустил взгляд: да, фибула. Дар моря, память детства: возможно, подарок того, кого я вряд ли назову отцом. Мегарон оставался темным, но серебряная заколка поймала и отразила луч невидимого солнца. Мой сын, говорил ее блеск.

Сейчас на фибуле летел всадник на крылатом коне.

Я не удивился. Привык.

— Все складывается, мама. Обломок ползет к обломку, обрывок к обрывку. Слипаются, срастаются. Хорошо, не все, но многое, больше, чем я знал до того. Мне страшно, мама…

Дрожат звезды над Килленой. Плеяды спустились ниже, грозя земле катастрофой, венцом легли на вершину горы. Майя, дочь Атланта, слушает сына, вздыхает.

— Они ровесники, мама. Пегас и Хрисаор — день в день, миг в миг. Жеребенок? Раньше я не видел точного возраста парня. Век смертных краток, смутен для взгляда бессмертного. Сегодня увидел, мама. Тень, понимаешь? Призрак чего-то большего, стоящий за жеребенком. Я и предположить не мог, что это большее настолько велико. Больше великана, выше, шире в плечах…

Гермий ворочается с боку на бок. Бог забился в пещеру, в которой однажды родился. Считай, вернулся в материнскую утробу. Толща камня скрыла легконогого сына Зевса. Небесному светилу нет пути в недра вздыхающей тьмы. Разве что крохотное мерцание вползет на шаг от входа, ночным мотыльком залетит слабый трепещущий луч. Но мать всегда видит сына, где бы тот ни прятался.

— Эти трое, да. У источника их соединили уздечка и радуга. Золотая уздечка, дитя цепи, выкованной для таких, как я. Огнистая радуга: золотой лук, хвост и грива из мятущегося пламени. Лук Хрисаора, грива Пегаса. Что здесь от эфирского мальчишки? Радуга вспыхивает и гаснет. Жизнь начинается и заканчивается. Смертность, мама, временность, конечность. Вот что здесь от него.

В корнях горы возникает тяжелый нутряной гул. Горе невмоготу слышать про временность и конечность. Век гор долог, но не вечен.

— Они ровесники, мама. Братья? Про двоих мне известно: братья. Про третьего болтали, что он тоже сын Посейдона. Дядюшка любвеобилен, сыновей у него, что волн в море. Запомнить всех женщин, родивших от Черногривого, невозможно. Забыть одну из них не под силу даже мне.

Гермий приподнимает голову:

— Мама, жеребенок — сын Медузы? Один из трех?!

Плеяды молчат. Слушают. Содрогаются.

Звездная пыльца осыпает Киллену.

Лукавый бог вглядывается в толщу свода. Глаза Гермия слезятся от напряжения. Бог хочет провидеть скрытое от взгляда бессмертного, для этого нужна темнота и покой.

— Как он попал в Эфиру, мама? Кто принес его Сизифу? Я еще не знаю, но уже догадываюсь. Это в моей природе: путать и распутывать нити. Перед тем, как уздечка лопнула, мне померещилось…

* * *

— Мне почудилось, мама…

Афина лежит на старом заброшенном жертвеннике. Кизил и терновник, сомкнув ряды, стерегут покой богини. Пожелай дочь Зевса, и камни жертвенника стали бы мягче пуха, но Афине не до удобств.

На сердце давит камень тяжелее, ребристей.

— Перед тем, как уздечка лопнула, мама, я увидела призрак.

Мать молчит, мать все понимает. Метида пожрана, поглощена Зевсом; рассудительное «я» жены растворилось в грозном «я» мужа. В какой-то мере, обращаясь к матери, Афина обращается к отцу. Дева надеется, что отец не слышит. Дева надеется, что отец услышит.