Книга Гонец в преисподнюю, страница 30 – Генри Лайон Олди

Ладно. Устал я сегодня, вот меня и понесло.

* * *

Ужинали мы дома.

Суп был вкусный, но непривычный — из свинины, с корицей и имбирём, щедро заправленный густым соевым соусом. Вылавливая палочками лапшу и кусочки мяса, я запивал их жирным бульоном — и отвечал на вопросы женщин, интересовавшихся, как я провёл день. Да, обзавёлся секретарём. Да, ещё архивариусом. И стражниками, куда без них! Ну, Широно — это понятно. Можно приступать к работе. Нет, дела о фуккацу пока что отсутствуют.

Появятся ли? Не знаю, видно будет.

Когда будет видно? Не знаю, Каори. Может, завтра, может, через год.

Может, через десять лет, мрачно подумал я, не желая огорчать девочку. Или через восемьдесят. Я к тому времени упокоюсь на здешнем кладбище, оставив по себе великую славу, как старший дознаватель без дел. Бездельник, то есть. Декоративная управа, на радость князю Сацуме, у которого теперь всё, как у людей, можно не беспокоиться о сохранении лица. Декоративные служащие, на радость сёгуну, верней, первому министру, потому что есть события, которые следует похоронить в забвении, и люди, кого следует наградить сверх всякой меры, отправив на край света.

С одной стороны, это хорошо. Нет фуккацу, значит, нет убийств, радоваться надо. С другой стороны…

Я так ясно увидел своё надгробье, поросшее мхом и лишайником, поставленное в конце долгой, счастливой, бессмысленной жизни, что суп показался мне прокисшим.

— Кто готовил суп? — спросил я.

Мне было неважно, кто готовил суп. Я спросил просто так, лишь бы отвлечься от невесёлых мыслей.

— Стряпуха, — ответила Ран. — Я смотрела и запоминала.

— Я помогала, — обиделась Каори. — Я тёрла имбирь на тёрке и процеживала бульон. Стряпуха сказала, что без меня бы не справилась! Я ещё клала в котелок кусочек тофу…

— Ты молодец, — сказал я.

Мне приснился странный сон.

Я стоял на сцене, а служитель в чёрном, словно тень, мелькнул передо мной, дробно стуча подставками деревянных сандалий, и отдёрнул полосатый занавес. Свет фонарей облил меня с ног до головы. Я чувствовал, что лицо моё разукрашено гримом. Не видя самого себя, я знал, что эти линии и пятна двух цветов: бэни, ярко-красный символ справедливости и силы, и цути-гумо, темно-коричневая печать «земляного паука», каким обозначают безжалостного призрака, явившегося за жертвой.

Никогда не предполагал, что эти цвета могут сойтись в одном персонаже.

На моих одеждах красовались гербы службы Карпа-и-Дракона, а спину кимоно покрыли вышивкой, изображавшей мою татуировку на спине: радужный дракон-единорог. Только на моей настоящей спине татуировка ещё нуждалась в завершении, а швея вполне справилась со своей работой по ткани.

Я не знал, что это значит.

В зале на плоских подушках, набитых пухом растений, сидели зрители. Множество зрителей, все, с кем я имел дела, касающиеся фуккацу, за эти годы. Я и представить не мог, что их так много. Мой отец, почему-то одетый как женщина, госпожа Йоко с нагинатой, уложенной поперёк бёдер, мельник Тэнси, пророк кириситан из Фукугахамы; Мигеру с лицом, вернувшимся к нему после смерти, убийца Кояма Мичайо, жертва ревности; мстительный дух Кояма Имори, монах-двоедушец Нобу, великий сёгун с мечом в руках, Тира-вторая в кабаньей маске, вечно голодная матушка Котонэ, людоед Кимифуса; ещё, ещё, мужчины, женщины, дети, и у каждого на одежде красовались эмблемы с гербами, которые я не мог разглядеть, как ни старался. Знак Карпа-и-Дракона?