Книга Гонец в преисподнюю, страница 177 – Генри Лайон Олди

Слева лежали две подушки. На одной сидел дзайбан, господин Уваи. Вторая подушка пустовала.

— Вам туда, господин, — шепнул сопровождавший меня чиновник.

Поклонившись регенту, я проследовал, куда сказано. Сев рядом с дзайбаном, я задумался над тем, почему нам двоим выделили отдельный помост, и пришёл к выводу, что мы представляем сёгуна и князя Сацума, чьим вассалом является король Рюкю, и сидеть отдельно от местных властей, — скорее честь, чем пренебрежение.

А может, регент и его гости хотели полюбоваться не только казнью, но и «журавлями» Чистой Земли, чьими стараниями пришёл к смерти и позору первый министр Сансикан.

Когда я сел, слуги вынесли из здания тростниковую циновку и расстелили её в центре двора. Вслед за слугами появился палач, — рябой, голый по пояс детина. На плече он нёс длинный и широкий меч с закруглённым концом. Палач встал на колени, отвесил нижайший поклон сперва зрителям правой стороны, затем нам с дзайбаном, — и, поднявшись, замер подле циновки.

Слуги к тому времени удалились.

Принц-регент сделал вялый жест рукой. Где-то забили барабаны: глубокий, низкий звук наполнил двор, заставил сердце биться чаще. Из здания в сопровождении суровой стражи потянулись смертники: первым шёл, точнее, висел на руках сопровождающих его силачей Сай Ханэдзи. За ним плелись Уруга, второй телохранитель и тощий Генсей. Последнего было трудно узнать — нижняя часть лица Генсея представляла собой сложное сооружение из бинтов и бамбуковых реечек.

Похоже, в тюрьме над ним трудились не только палачи и дознаватели, но и лекари.

Генсей ожёг меня взглядом. Будь взгляды способны убивать, я бы уже переместился в тело Генсея, и даже пожаловаться не смог бы, по причине сломанной челюсти.

Стража бросила смертников на колени за три шага до циновки. Несчастные были одеты в богатые наряды, памятные мне по рассвету в бамбуковой роще, но за время, проведённое в тюрьме, роскошь превратилась в лохмотья. Дорогая ткань с вышивкой лишь подчёркивала убожество, каким стала одежда приговорённых.

Окажись на моём месте святой Иссэн или какой-нибудь другой мудрец, он нашёл бы в происходящем глубокий смысл, символ зыбкости земной славы. Я же просто пытался сдержать дрожь и всей душой желал, чтобы всё это закончилось как можно быстрее.

Не хватало только упасть в обморок при принце-регенте!

Регент снова повёл рукой.

Первым на циновку втащили Сая Ханэдзи. Толстяк трясся всем телом, как бывает во время приступов лихорадки, и дико вращал глазами, озираясь, словно в поисках спасения. Даже на коленях ему было трудно стоять. В конце концов он упал вперёд и упёрся руками в землю.

Палача это не смутило. Встав над приговорённым, он занёс меч.

Меня тоже начало трясти, как если бы это я стоял на циновке в ожидании смерти. Кажется, господин Уваи испытывал те же чувства. Казнь была для дзайбана таким же немыслимым событием, как и для меня.

Меч опустился. Голова Ханэдзи откатилась в сторону.

Тело упало на залитую кровью циновку.

Какое-то время палач стоял без движения. Ждал следующего приказа? Давал возможность ещё живым смертникам ужаснуться, а зрителям — полюбоваться свершившимся правосудием?

Не знаю.

Затем палач повернулся в нашу сторону.

Плоское, невыразительное лицо его исказила гримаса, похожая на судорогу. Это быстро прошло, лицо палача стало ещё более тупым, чем раньше. Рябая кожа посерела, отдалённо напомнив ступени каменной лестницы, по которой я поднимался сюда.